Слово дня: mamihlapinatapai (яган. молчаливая просьба глазами)

Определение: слово из языка яган, описывающее взгляд, которым обмениваются два человека, когда оба хотят одного и того же, но никто не решается сделать первый шаг.

Последняя вечеринка, на которой я была, изменила траекторию всей моей жизни. Ирония в том, что это тоже был Хэллоуин. И еще одна ирония — это мой день рождения, если ты вдруг забыл.

Я до сих пор слышу слова, слетающие с губ Остина, ощущаю кислоту, поднимающуюся в горле.

Помню, как обогнула угол студенческого дома и увидела его, в костюме из «Людей в черном», который идеально сочетался с моим собственным строгим костюмом и темными очками. Он сидел рядом с нашей общей подругой, Мишель Уилкинс, переодетой в Динь-Динь. Они смотрелись идеально: она — миниатюрная, метр с кепкой, с блестящими светлыми волосами, собранными в небрежный пучок, склонившийся на его плечо.

Я до сих пор чувствую под ногами грязь. Слышу вдалеке мягкий прибой, будто дразнящий меня. И когда мое имя сорвалось с его губ, все вокруг исчезло. Остались только они и я.

— Она иногда слишком… Слишком громкая и все время со всеми разговаривает. Хотелось бы…

— Что? — голос Мишель был как у мышки из садовой сказки. Или у феи в зеленом.

— Хотелось бы, чтобы она была больше похожа на тебя. У Флоры добрые намерения. И она иногда смешная. Но она не понимает намека, что не всем интересно, что она говорит постоянно. Она просто слишком. Во всем. Даже когда мы целуемся, она вся уходит в это, и это такое: ну ладно, я понял, хватит, понимаешь?

Ответ Мишель прозвучал мягко, наверное, мягче, чем я сама когда-либо говорила:

— Если ты хочешь, чтобы она была как я, может, тебе стоит быть со мной.

Долго эти слова звучали во мне как будильник, который срабатывает не только по утрам, а всегда. Когда я слишком долго болтала на кассе и задерживала очередь. Когда заказывала кофе и будто слышала за спиной тяжелый вздох Остина: «Ему не нужно знать, почему ты берешь латте с овсяным молоком, просто закажи латте». Когда думала отрастить натуральные кудри, а потом вспоминала идеальные прямые волосы Мишель и хваталась за утюжок. Во всем, чего я касалась, что говорила и делала, звучали его слова — «слишком».

Если вы хотите хоть как-то оправдать Остина (я — нет, но на здоровье), то он технически не изменил мне. Когда Мишель наклонилась, чтобы его поцеловать, я задержалась ровно настолько, чтобы увидеть, как он отстранился и сказал: «Я поговорю с ней. Сегодня».

И, надо отдать ему должное, он поговорил. В туалете студенческого дома, пока я рыдала рядом с парнем, который блевал после победы в конкурсе поедания хот-догов, в котором участвовал один.

— Это уже не то, что было в детстве, когда мы были только друг у друга. Мир большой, в нем полно людей. Кто-то для тебя и кто-то для меня. Мы больше не вдвоем против всех. Мы взрослые. Мы переросли друг друга.

На самом деле он имел в виду, что перерос меня.

Потом он странно обнял меня, сжимая плечи, и прошептал в ухо:

— Друзья? — словно не только что стер десять лет любви из моей жизни.

И я, как большая идиотка, кивнула и сквозь слезы выдавила жалкую улыбку.

— Друзья.

Когда Остин ушел, парень, прокачивающий себе желудок в унитаз, повернулся ко мне и покачал головой.

— Жестко, бро. — С чем я была полностью согласна.

Перемотка на пару лет вперед, и вот я, собираюсь на еще одну хэллоуинскую вечеринку. Все другое, я это знаю. Логика подсказывает: никто здесь не разобьет мне сердце, ведь у меня больше нет ни парня, ни его Мишель. Но мозг не хочет с этим соглашаться.

Даже сидя на кровати, в идеально сидящем костюме Кристины, меня тошнит от одной мысли о вечеринке с костюмами, караоке и выпивкой. Знаешь, когда можно вызвать в себе ощущение, будто положил на язык медную монету? Как память тела? Вот так мне сейчас. Словно сердце знает что-то, чего не знаю я, и шепчет: «Останься дома».

— Флора? — Ленни стучит в дверь, и я выпрямляюсь. — Ты почти готова?

Я встаю, подхожу к зеркалу, смахиваю ворсинку с платья и смотрю на женщину перед собой. Я — не та девочка, которой разбили сердце на вечеринке в этот самый день. И в то же время она — прямо передо мной. Рядом с ней пятилетняя я с косичками, рисующая радуги на холстах и развешивающая их по всему дому. Там же — десятилетняя Флора в своей эпохе Норы Джонс, с розовыми кедами и заколками-бабочками. Школьная я, студенческая я, я в первый день в Нью-Йорке. Все эти разные версии Флоры Андерсон смотрят на меня из зеркала, и я понимаю: мне не нужно выбирать, кем быть сегодня. Все они — во мне.

И я бы никогда не сказала той маленькой девочке с косичками, которая обожала спинозавров, притворялась, что умеет летать, и играла в русалок на пляже, что она «слишком». Так зачем говорить это себе сейчас?

Я беру слова Остина в голове, сминаю их в крошечный комок и выбрасываю в мусор, а сверху выливаю вчерашний тыквенный смузи. А потом мысленно заполняю образовавшуюся пустоту словами Флетчера:

Ты оживляешь все, к чему прикасаешься.

Я укутываюсь в них, как в теплое белье, только что вынутое из сушилки, и прижимаю к сердцу. Куда бы ни завели меня отношения с Флетчером, он уже не сможет забрать эти слова обратно. Они больше не его — только мои.

— Да, я готова.

Несмотря на все эти утренние разговоры с самой собой, я иду по пятиминутной дороге от нашей квартиры к Флетчеру с таким громким сердцебиением, что едва слышу Ленни, спрашивающую, видно ли у нее белье под костюмом Красной Шапочки. Я машинально говорю «нет», а потом, осознав, что это было невежливо, проверяю со всех сторон и даю четкое: «Все норм», с салютом, от которого она улыбается.

Улыбки Ленни сейчас уже не редкость. Я собираю их по четыре штуки в день. В основном на работе, где мы обсуждаем нашу новую одержимость, фэнтезийную серию Хроники разрушенного Сигила, и вместе решили, что морально серый Каэлен Дасквард стал ее новым книжным бойфрендом.

— Ты выглядишь как сексуальная беглая невеста, — говорит она, глядя на мое рваное платье, и у меня загорается кожа под этим взглядом. Насколько здесь «слишком груди»?

— Считаю это комплиментом.

— Так оно и задумано, поверь. Жду не дождусь, когда Флетчер поднимет свою челюсть с пола.

У меня нет времени спорить, потому что лифт звенит и мы уже у двери. Все кажется шатким, будто мне не стоит здесь быть.

Ленни не стучится, просто толкает дверь в темную кухню.

— Мы рано? — выдыхаю я, а следующая мысль вызывает у меня паническую волну. — Боже, мы что, вошли не в ту квартиру?

Ленни отвечает, щелкая светом, и из-за угла выпрыгивают человек десять с громким «Сюрприз!». Под моей и Флетчера аркой шаров висит растяжка «С днем рождения».

Это день рождения Ленни? Я оборачиваюсь, чтобы извиниться, но она уже надевает на меня розовую ленту с надписью «Именинница».

— Я? — смотрю вниз, чтобы убедиться, что правильно читаю.

— Очевидно, — фыркает она.

Я поднимаю глаза и передо мной гордая Ленни рядом со своим очень волчьим бойфрендом, снимающая меня на телефон.

— Это ты?

— Не я. — Она качает головой и показывает за мое плечо.

Я хочу упаковать этот момент в бутылочку. Сжать его в рамку, поставить на прикроватную тумбочку и хранить вечно.

Позади меня стоит Флетчер, переодетый в Эрика из «Призрака Оперы». Черный смокинг, белоснежная рубашка, глубокий красный жилет с маленькими вышитыми деталями, на которые он, я уверена, уже дважды пожаловался. Сзади — длинный драматичный плащ, который развевается при каждом шаге.

Ленни ошиблась. Это мою челюсть придется поднимать с пола.

На его губах играет легкая улыбка, одна из любимых моих ямочек видна, другая скрыта под фарфоровой маской. Он как-то умудрился сделать костюм даже лучше, чем тот, что мы видели вживую со Слоан. Единственное, чего он не сделал, — не зализал волосы, за что я безмерно благодарна. Они растрепаны, как будто он бесконечно дергал их руками, и мне не терпится их пригладить.

— Ты? — шмыгаю носом и понимаю, что по щеке сбегает непрошеная слеза.

Вокруг есть люди… где-то. Я должна оглянуться. Но стоит ли, когда передо мной Флетчер в маске, проводящий большим пальцем по моей слезе, с моим сердцем в своем кармане, без шанса вернуть его назад?

— Я, — его улыбка расширяется. — Ты всегда хотела вечеринку-сюрприз.

— Откуда ты это знал?

— Ты сама сказала.

— И ты слушал?

— Я всегда тебя слушаю.

Вот и все с надеждами сохранить свое сердце невредимым. Шансов больше нет. Есть только я и мои бедные незащищенные чувства, которым никогда не было шанса устоять перед этим мужчиной.

Я люблю его.

Кажется, это было давно, еще до того, как я поняла, что он мне нравится. Может, с той самой первой книги, которую он для меня аннотировал. Или с того дня, как мы пошли в парк. Или с каждым новым словом дня, которое он мне присылает. Может, с того, как он так нежно отодвигает мне волосы с лица, когда они мешают.

Я не знаю, когда это началось, и уж точно не знаю, где закончится, но знаю, что прямо сейчас во мне — только это. Смотря на этого мужчину, я чувствую одно — любовь.

— Флетчер… — только это я и шепчу, но мои руки уже на его костюме — его, а не похоронном.

И мне кажется, я могу наклониться, потому что он опускает рот к моему уху, только для меня, и шепчет:

— Может, сперва поздороваешься со всеми, а потом мы… продолжим?

Я не знаю, что он вкладывает в это «потом», но оглядываюсь и сердце делает кульбит.

Эдит и ее бывший муж пришли в костюмах Лягушки и Жабы из... ну, из Лягушки и Жабы. Ноа — полицейский. Видимо, он реально неравнодушен к форме. Марго — сексуальный Индиана Джонс. Ленни и Стефан — Красная Шапочка и волк. Даже Клифф здесь, и, кажется, он… голубь? Ну, или что-то похожее. Миссис Гонсалес с третьего этажа в маске Призрачного лица, но постоянно ее снимает, потому что ей трудно дышать. А еще две мамочки из Nook and Cranny в костюмах Динь-Динь и Венди.

Я даже не думала, что они знают меня иначе, чем как «ту самую тетю с чтением сказок», не говоря уже о том, чтобы прийти на вечеринку ради меня.

— Вы… — я оглядываюсь на эту маленькую, потрясающую вечеринку, которую этот дорогой мне человек устроил только для меня. И на всех, кто пришел сюда по доброй воле. — Вы все пришли ради меня?

— Не делай такое удивленное лицо, — сипло бросает Ленни справа. — Конечно, мы пришли.

Следующие полчаса я веду себя как заяц, скачущий от одного гостя к другому — угощаю, спрашиваю, кому что принести. Когда Ленни уходит по коридору, я подскакиваю к ней с предложением помочь, но она уверяет, что ей просто нужно в туалет, и буквально выталкивает меня к Флетчеру, чтобы я перестала «играть хозяйку», что, кстати, я даже не осознавала, что делала.

Я пробираюсь туда, где Флетчер, Стефан и Ноа роются в его пластинках, споря, что поставить следующим.

— Привет, — тяну я, трогая край его рукава и заглядывая ему в лицо.

— Привет, — улыбается он, глядя на меня сверху вниз.

— Помнишь ту книгу, о которой мы говорили?

— С художником, который пытался пробиться? — он приподнимает бровь.

— Именно. Помнишь ту сцену, где они танцевали на Хэллоуин, который еще и оказался неожиданным днем рождения?

— А еще помнишь, как он запер ее в шкафу, пока она не пришла в себя? — сухо замечает он.

— А еще помнишь, как он только говорил, что сделает это, но в итоге понял, что танцы — куда лучше, чем причинять мне… то есть ей… травму?

Его улыбка появляется медленно, как густой мед, но она есть и я не хочу, чтобы она исчезала.

— Да, помню.

— Так и думала.

Он ставит наши напитки на стол без подставок, что уже не удивляет, — и обнимает меня за плечи, уводя через небольшую толпу на крошечный балкон за стеклянной дверью.

Как только мы оказываемся снаружи, холод обвивает меня, проникая глубоко в кости, заставляя прижаться к нему ближе. Я начинаю привыкать к холоду. Он уже не как незнакомец на улице, а скорее, как старый друг, пришедший поздороваться.

Флетчер закрывает за нами дверь и подходит ко мне, глядя на огни города вдали. Музыка изнутри доносится приглушенно.

Я делаю шаг ближе и уже готова обнять его, чтобы начать танцевать, как вдруг Флетчер вытаскивает руку из-за спины, и между нами оказывается коробка. Она ужасно упакована, куски скотча торчат во все стороны, лоскутки розовой в горошек бумаги наклеены кое-как, а сверху держится наполовину отклеившийся белый блестящий бантик.

Это самое прекрасное, что я когда-либо видела.

— Эм… — Флетчер чешет затылок. — Я не особо умею упаковывать подарки.

— Идеально, — улыбаюсь я.

— Ты даже не знаешь, что внутри.

— Знаю, что это идеально.

Потому что это от него. И он это заворачивал. Возможно, это говорит о моих невысоких ожиданиях от людей, но мысль о том, как Флетчер сидит у себя в гостиной и возится с этой упаковкой, — это самое милое, что можно представить. И мне все равно, я уже обожаю этот подарок.

Я прижимаю коробку к груди.

— Спасибо тебе огромное, Флетчер.

— Ты даже не откроешь?

— Может, и не открою.

Он усмехается и заправляет прядь моих волос за ухо.

— А если я попрошу открыть ради меня?

— Ну теперь-то придется.

Мы садимся за небольшой столик со стульями, стоящий в стороне. Он подтягивает мой стул ближе, и наши колени слегка касаются, весь жар моего тела мгновенно устремляется в эту крошечную точку соприкосновения.

Я поднимаю коробку и встряхиваю ее у уха, внутри глухо что-то гремит.

— Хмм… рамка для фото?

— Узнала бы, если бы открыла.

Я прищуриваюсь.

— То есть это «да».

Он бросает на меня сухой взгляд с едва заметной ухмылкой.

— Ладно, ладно, — начинаю я сдирать обертку. — Знаешь, ты мог бы подарить мне старую футболку, и я бы все равно…

Слова застревают в горле, едва я вижу бледно-розовый корешок. Золотые буквы почти стерлись, но их достаточно, чтобы я поняла, что держу в руках.

«Лунное желание Пип».

Я срываю остатки бумаги и вот она, в своем розовом блестящем великолепии. Моя любимая маленькая ежиха в пачке улыбается мне с обложки, как старый друг, который машет рукой при встрече. Я открываю книгу и сразу смотрю на страницу с авторскими правами, внизу стоит дата. Подтверждение: это именно то, о чем я подумала.

Первое издание книги, в которую я влюбилась с первой страницы. Книга, из-за которой я впервые задумалась: а вдруг я смогу стать иллюстратором? Смогу ли я гнаться за своей мечтой настолько, чтобы нарисовать ежа на обложке книги, которую потом возьмет в руки какая-то маленькая девочка и сделает ее своей мечтой.

Флетчер прочищает горло.

— Тебе нравится? — его ореховые глаза смотрят на меня с настоящим беспокойством. Будто он боится, что я не оценю это. Что не оценю его.

— Флетчер… Это… — я качаю головой. — У меня нет слов.

— Редкий случай, — улыбается он.

— С тобой такие случаи становятся все менее редкими.

Я осторожно кладу свою новую сокровищницу на стол, а потом почти запрыгиваю к нему на колени. Мои руки обвивают его шею, я прижимаюсь к его теплому, крепкому телу.

— Спасибо тебе, — шепчу прямо в его ухо.

— Спасибо тебе, — отвечает он, когда я отстраняюсь.

Он поднимает руку и большим пальцем смахивает слезу с моей щеки, а потом вытирает ее о свою рубашку.

— За что? — смеюсь сквозь слезы. — Я ведь тебе ничего не подарила.

— Можешь подарить мне тот танец, о котором говорила.

— Неравный обмен.

— Для тебя — может быть. Для меня — нет.

С музыкой, переходящей на следующую песню, он встает, протягивая мне руку и одновременно притягивая меня ближе к своей груди. Я бросаю взгляд через стеклянную дверь, мы не единственные, кто воспользовался медленной песней. Стефан уткнулся головой в плечо Ленни, осыпая ее шею нежными поцелуями. Ноа прижал Марго к стене, ну, что ж, молодцы оба. Даже Эдит и ее бывший муж держат друг друга за задницы, покачиваясь из стороны в сторону.

— Флетчер? — я прижимаю голову к его груди, его руки крепко охватывают мою талию, и мы медленно покачиваемся в ритме музыки.

— Мм?

— Оно никуда не делось.

— Твое увлечение?

— Да.

Он целует место, где мои волосы переходят в висок — нежно и трепетно.

— Я знаю. Мое тоже.

— Ты устроил целую вечеринку ради меня.

— Устроил.

— И даже надел костюм.

— Именно.

— И в маске.

— Ну, если бы не этот элемент, все решили бы, что я просто мужик в уродливых старых костюмах.

Я шмыгаю носом.

— Ты подарил мне первое издание моей любимой книги.

— Если кто и заслужил, так это ты.

Я поднимаю голову, ловя его взгляд.

— Зачем ты это сделал для меня?

— Как думаешь, Флора?

Я прикусываю губу.

— Насколько откровенной мне быть?

— Это мы. Ты должна говорить все, что думаешь.

— Тогда… мне страшно. От того, насколько, — я убираю руки от его груди и делаю широкий жест, пытаясь подобрать хоть что-то, что могло бы описать все, что творится у меня в сердце, — насколько все это… переполнено эмоциями.

Его слово дня на прошлой неделе.

Он улыбается.

Я тянусь к его маске и приподнимаю ее, чтобы она легла на его волосы, открывая мне всего его целиком. Я снимаю покров со всех веснушек, волосков, ямочек, изогнутых крыльев ноздрей, ресниц — со всего. Я не хочу упустить ни крупицы его, ни секунды — здесь и сейчас.

— Флора, я мог бы потратить все оставшиеся мне часы на поиски букв, которые сложатся в слово, способное выразить, что я к тебе чувствую, и все равно не нашел бы.

Я втягиваю воздух.

— Думаю… у меня так же.

— Каждый раз, когда я пытался найти причину убедить себя, что ты мне не нравишься, ты снова делала что-то, из-за чего я влюблялся заново. Это, между прочим, крайне невежливо, — он смеется, и эти вибрации в моей коже звучат как дом. — Вклиниться в мою жизнь до того, как я был к тебе готов. И когда меня накрывает из-за моих чувств к тебе, я хочу позвонить тебе. Понимаешь, насколько это странно?

Я яростно киваю.

— Прекрасно понимаю. Потому что, даже если я пойду к Ленни или к Слоан, или к кому угодно еще с тем, что у нас тут происходит, они смогут понять только с позиции стороннего наблюдателя.

Я встаю на носочки, чтобы поцеловать его, но он отстраняется, прикрывая мои губы ладонью.

— Мне нужно несколько недель.

— Ба-а… — я облизываю его ладонь, надеясь, что он уберет руку, но его это нисколько не смущает, так что я отступаю и почти кричу: — Несколько недель?

Он смотрит на меня сверху вниз и улыбается.

— У меня есть планы. И я не собираюсь торопиться с тобой.

— Чувствую, если мы найдем пыльный уголок и немного там поцелуемся, это не так уж ускорит события.

— За себя говори. Я прекрасно знаю, с чем имею дело, — он проводит ладонью по груди и еще раз окидывает взглядом мое платье от ступней до выреза. — Понимаешь, мне кажется, у меня один шанс.

— Я могу дать тебе минимум три…

Он прищуривается и я сразу понимаю, о чем он. Речь не об этой минуте, а о нас целиком.

— Я хочу сделать все правильно с самого начала. И это значит, мне сначала нужно разобраться с… кое-чем.

— С кое-чем?

— Да.

— Уточнишь?

Он смеется.

— Не особо.

— А что именно мы собираемся «разрулить»?

— Разбираться буду я. Ты идеальна такая, какая есть. Ничего не меняй.

— Ну… — мои пальцы скользят по его горлу, и я вижу, как он сглатывает, — может, не стоит. Если мы объединим усилия, наверняка управимся за час? Встретимся потом, выгоним всех и перейдем к делу.

— К делу? — он фырчит. Фырчит.

Что вообще ему нужно «урегулировать», чтобы мы стали… кем захотим? Есть кто-то еще? Мысль о другой женщине рядом с ним, которая к нему прикасается, целует… мысль о фразе «дай я быстренько с ней поговорю, и сразу к тебе, чтобы без чувства вины»… мысль о том, чтобы стать чьей-то Мишель. Все это выворачивает мне живот.

Флетчер, видимо, замечает, потому что отступает на полшага и обхватывает мои запястья.

— Эй, что случилось?

— То, чем тебе нужно заняться… это… то есть… ты, случайно, не…

— Что бы ты ни думала — скажи все. Спроси все. Я отвечу на любой твой вопрос.

— Там есть… боже, чувствую себя идиоткой.

— Продолжай, — его большой палец нащупывает пульс и мягко надавливает, будто посылает свою волю по моим венам прямо к мозгу.

И, пожалуй, это работает, потому что я выпаливаю напрямик:

— Есть другая женщина? У тебя тайная девушка, что ли? Или жена по брачному договору, чтобы вместе получить доступ к какому-нибудь огромному трасту?

Флетчер заливается раскатистым смехом, запрокидывая голову, волосы растрепываются и я уже знаю ответ, еще до того, как он произнесет его вслух.

— Ни девушек, ни жен, ни кого бы то ни было. — Он складывает пальцы крестом у сердца. — Ты же знаешь, я твой, любовь моя.

Были ли на свете слова слаще? Не припомню. Мое приложение «слово дня» таких не выдавало.

— И если ты сможешь не мучить меня свиданиями с другими мужчинами…

Я прыскаю.

— Какими мужчинами?

— Всеми, кто мечтал бы оказаться сейчас на моем месте, — он крепче сжимает мои пальцы. — Если захочешь в кино — я поведу тебя. Если захочешь новый ресторан — я оплачу ужин. Если захочешь остаться дома и просто читать на диване — я с радостью составлю тебе компанию. Тебе не нужен случайный парень для всего этого, у тебя уже есть я. Просто дай мне немного времени, и я сделаю все, чтобы быть для тебя «тем самым», ладно?

— «Тем самым» для меня?

Он склоняет ко мне голову.

— Дай мне это время и я окажусь с тобой в любом пыльном уголке, какой ты выберешь.

— Оно и к лучшему; не уверена, что мы вообще сработаемся, — мой предательский оскал должен был выдать ложь, но паника во взгляде Флетчера подсказывает, что он не уловил подтекст.

— Не уверена?

— Ну да. Мы же не можем быть вместе — наше парное имя будет либо Флора, либо Флетчер.

Голова Флетчера откидывается назад, он хохочет в холодный воздух, уже не фыркает и не посмеивается, а смеется от души. И мне хочется поставить закладку точно на этой минуте.

— Если нужно, я сменю имя ради тебя, детка.

Флетчер с радостью остался бы так на всю ночь с Флорой Андерсон, прижатой к его груди, покачиваясь в такт старым пластинкам. Он вдыхал ее запах и хранил его в себе, как воспоминание в бутылочке, чтобы поставить на полку и доставать в минуты, когда будет скучать по ней сильнее всего. Он прижал ее к себе так крепко, словно она могла стать частью его самого. И без конца молил о том, чтобы не разрушить все, что они так упорно строили.