Слово дня: meraki (греч. делать с душой)

Определение: греческое слово, обозначающее процесс, когда человек вкладывает душу, любовь и творческий подход в то, что делает.

Флетчер, и я говорю это с величайшим уважением, худший человек на свете, когда дело доходит до надувания воздушных шариков.

Я не знаю, виноваты ли в этом его большие пальцы или полное отсутствие умения одновременно держать насос и конец шарика, но он уже лопнул четыре оранжевых и отправил в свободный полет пять черных по всей гостиной.

— Считай это еще одной вещью, в которой ты можешь превзойти меня.

— Нам стоит составить список, — говорю я, закидывая в рот конфетку в виде тыквы из миски с хэллоуинскими сладостями.

— Ты, наверное, уже составила, — прищуривается он и подтягивает миску поближе к себе.

Снаружи температура продолжает медленно падать. Даже в тепле квартиры Флетчера один лишь вид за окном заставляет мои плечи невольно поежиться. Между его окном и нашим резкий осенний контраст оранжевых и махагоновых оттенков. В квартире Флетчера пахнет кожей, мускусом и карандашами Ticonderoga, с легким оттенком запаха дождя после утреннего ливня.

За окном жизнь кипит как обычно, шипение тормозящего автобуса, листья, скользящие по тротуару, словно сухие листы бумаги. Время от времени раздается короткий резкий гудок, нетерпеливый водитель такси сигналит у светофора, который только что сменился на зеленый.

И все же этот далекий городской шум тонет в звуках пластинки, которую Флетчер сейчас крутит на проигрывателе — то The Cranberries, то Нат Кинг Коул, то вдруг Шерил Кроу.

— Так вы делаете это каждый год? — спрашиваю я, надувая новый оранжевый шарик и вставляя его в пластиковую ленту, которая держит связку.

— Мы всегда собираемся вместе, так или иначе. В прошлом году мы раздавали конфеты детям в твоем доме.

— Там было много детей? — Я обычно вижу только одного сотрудника внизу, который дважды в неделю приводит своего десятилетнего сына, и еще миссис Гонсалес постоянно нянчится с внуками.

— Ммм, нет. Стефан съел все конфеты, а Райан сидел у лифта и пугал всех, кто выходил.

— А ты…

— Сидел по другую сторону лифта в маске призрака и помогал Райану всех пугать.

В воображении мгновенно всплывает картинка: Флетчер, согнув свои длинные ноги, сидит в коридоре в нелепой позе, а на лице у него маска, и он выскакивает на ничего не подозревающих соседей. Эта мысль настолько смешна, что мои пальцы срываются, и шарик ускользает, с шипением уносится по гостиной.

— Не может быть!

— Еще как может, — кривится он. — Это было сразу после его диагноза. Я бы отдал этому парню почку, если бы он попросил.

— Это очень мило.

— Это было самое меньшее, что я мог сделать. Я был ему всем обязан.

— Давай, — я беру у него шарик и завязываю узел.

— Нечестно, что у тебя все получается.

— У меня не все получается, — фыркаю я.

— Велосипеды, викторины, теперь вот это.

— Ну, викторина — это был единичный случай. Если бы она была про… молекулярную структуру, ты бы меня разгромил.

— Молекулярную структуру? — он вскидывает подбородок.

— А с велосипедами я не то чтобы суперпрофи, просто гораздо лучше тебя, — поднимаю я шарик. — То же самое и с этим.

— Ладно, перефразирую. Нечестно, что ты лучше меня во всем.

— Ты тоже во многом лучше меня.

— Например?

— Например… ты умеешь видеть прекрасное даже в темные времена. У тебя потрясающий взгляд на жизнь.

Он завязывает очередной шарик, прищурившись.

— Думаешь?

— Да, — говорю я, поправляя узелок, чтобы шарик не лопнул. — Думаю.

— Вероятно, ты первая, кто так считает, — он встает, чтобы сменить пластинку, а потом снова садится, на этот раз гораздо ближе ко мне.

Теперь я чувствую запах свежего белья от его рубашки и вижу крошечные капельки пота на линии волос у висков.

— Это одно из упражнений, которые мне дала терапевт после всей этой истории с Райаном. Считать свои благословения и все такое. Напоминать себе, что ты не единственный несчастный на этой планете.

— Я делала что-то подобное после колледжа, — говорю я, и тело невольно вздрагивает при воспоминании о том времени. — Я перечисляла все, что люблю, как причины, чтобы продолжать идти вперед.

— Что именно?

Я глубоко вздыхаю.

— Гортензии, цветущие весной дома. Запах дождя на асфальте. Когда младенцы не улыбаются никому, а вдруг улыбаются тебе. Фильмы о взрослении из 80-х и огромные свитера, спадающие на кисти рук. Когда утром холодно, а к полудню становится тепло. Следы помады на банке из-под колы без сахара. Вырезать тыквы и зажигать внутри свечи ночью. Как тает масло на горячих блинах. Все хорошие вещи в мире.

— Вау.

— Что? — я прочищаю горло. — А о чем думал ты, когда застрял в темноте?

— Я… особо не думал. Читал много. Работал много. В основном сосредоточился на том, чтобы нормально питаться и пить воду, на какое-то время я совсем про это забыл. Сильно похудел и выглядел больным. Постоянно проверял Ленни, как она там. У нас со Стефаном был график: если один занят, другой приглядывает за ней.

Он морщится, распрямляя длинные ноги и поднимаясь на ноги.

— Я слишком стар, чтобы так долго сидеть на голом полу.

Он выгибается назад, упирая ладони в поясницу, и раздается хруст суставов.

Стоя надо мной, он кажется таким… Флетчером. Высоким. Стройным. Будто выточенным из глины идеальным скульптором. Мне хочется его нарисовать, положить на листе бумаги и провести пальцами по каждой линии, по каждому резкому изгибу.

Когда он снова поднимает руки вверх, его свитер чуть задирается, обнажая узкую полоску кожи чуть выше застегнутых джинсов. Пряжка ремня поблескивает прямо под ней. Мои пальцы зудят от желания провести по гладкому металлу, а сердце колотится так сильно, что я спешно отвожу взгляд. Кажется, мое тело не понимает разницы между встречей с медведем в лесу и зрительным контактом с пуговицей на джинсах Флетчера.

К счастью, Флетчер и его джинсы уходят на кухню и возвращаются с двумя мягкими подушками, по одной для каждого. Мы устраиваемся удобнее и открываем следующий пакет, из него высыпается целый взрыв ярких хэллоуинских шариков.

— Рождество или Хэллоуин? — спрашиваю я, доставая из упаковки первую фольгированную летучую мышь.

— Можно сказать «ни то, ни другое»?

— Нет.

— Тогда Хэллоуин, наверное.

Я довольно напеваю.

— Думаю, я тоже. В основном из-за погоды, детских воспоминаний и футбола.

— Ты любишь футбол? — его нос морщится так высоко, что мне хочется сунуть ему зеркало.

— О боже, нет. Но я люблю, когда он фоном. Это ощущается как настоящая осень дома: чили в мультиварке, крошечные бургеры. Мы бегали по пляжу, а папа орал на телевизор на заднем плане. Я не могу сказать тебе ни одного правила игры, но люблю этот звук, когда скучаю по дому.

Он кивает.

— Похоже на правду.

— Но я очень жду Рождества в этом году. Никогда не была в городе зимой. Он действительно такой красивый, как все говорят?

Глаза Флетчера загораются, когда он заканчивает надувать шарик и смотрит на меня с восторгом, словно ребенок, который только что закончил свой первый рисунок. Но, заметив мою улыбку, он быстро бросает шарик в сторону, делая вид, что это пустяк.

— Честно?

— Да, пожалуйста.

— Мне никогда особо не нравилось.

Мои плечи опускаются. Я так ждала этого. Даже больше, чем сама себе признавалась. Последние недели я мечтала о снежинках, красных носах и горячем шоколаде с Флетчером. О варежках, огромных пальто и каминах в уютных кофейнях.

— Но, — Флетчер чуть подается вперед, его плечо задевает мое, — зная, что для тебя это первое Рождество здесь… впервые я жду его с нетерпением. Ведь ты любишь огни и все эти штуки.

— Я люблю огни и всякие штуки.

— На Верхнем Вест-Сайде есть район, который называют Кэндикейн-Лейн. Они сходят там с ума: сотни ужасных трехметровых Рудольфов и Санта-Клаусов, а в доме в конце тупика целое световое шоу, деревья там будто разговаривают и поют. — Он бросает на меня быстрый взгляд, замечает мою восторженную улыбку и поспешно отводит глаза. — Тебе бы понравилось.

— Я люблю ужасные вещи.

— Вроде вампиров и опер.

— Только одну.

— Хорошо знать.

— Кстати об операх, мой костюм пришел вчера.

— О?

— Ага.

Когда я сегодня утром примерила белое платье и чулки, у меня самой челюсть отвисла от того, как идеально оно сидит. Я давно смирилась с тем, что мое тело не идеально. На нем есть впадинки и изгибы, ямочки и целлюлит. У меня были периоды, когда я правильно питалась, сидела на диетах, занималась спортом и относилась к телу как к храму. А еще были фазы, когда я гнила на диване, в одиночку съедала целую семейную лазанью за один присест и пекла десерты через день, хотя отдавать лишнее было некому (ну, а я просто ненавижу выбрасывать еду).

Сейчас я нахожусь в идеальной середине между этими двумя крайностями, и это приятно, но следы обоих этапов остались. Мои ноги местами мускулистые, и когда я встаю на цыпочки, чтобы поставить книги на верхнюю полку в Nook and Cranny, Ленни постоянно говорит, что завидует моим подтянутым икрам. Но вот бедра у меня мягкие — прямо как подушка для ноутбука. На них есть тонкие белые линии, похожие на следы молнии на стволе дерева. И меня это вполне устраивает. Я прекрасно к себе отношусь.

Но проблема в том, что при такой неидеальной пропорции одежда никогда не сидит как надо. Слишком тесно на попе, но слишком свободно на талии. Длина лифа слишком большая, а штанина слишком короткая. Поэтому все свои джинсы я укорачивала в ателье.

В общем, суть в том, что когда я надела костюм Кристины Даэ, я была искренне потрясена: он оказался идеальным. Талия, как влитая, а от бедер вниз юбка красиво расширяется, а на руках готические, слегка зловещие драпировки, в точности как у девушки, которую мы видели на сцене пару недель назад. Волосы у меня уже и так были как у нее, даже трогать не пришлось.

Ленни зашла в квартиру ровно в тот момент, когда я рассматривала себя в высоком зеркале в коридоре, и заявила, что, цитирую, «твои сиськи выглядят так, будто их аккуратно поставили на полочку».

Я восприняла это как высшую похвалу.

Флетчеру, разумеется, я такое повторять не собираюсь, поэтому ограничиваюсь сухим.

— Сидит идеально.

— Ну… я рад? — он сморщивает нос в недоумении, и я украдкой разглядываю его самого.

Джинсы, белая футболка и бордовая рубашка на пуговицах, не застегнутая. В маленьком кармане рубашки торчит механический карандаш и в этом есть что-то очаровательно милое. Будто он всегда готов что-то записать. На нем снова очки, и каждый раз, когда он наклоняется к гирлянде из шариков, они сползают, и ему приходится поднимать их обратно, забавно морща нос.

Он тянется через меня, чтобы вставить свой шарик в пластиковую основу, и этот наклон невольно привлекает мое внимание к его пряжке ремня. Спорим, ему никогда не приходилось укорачивать одежду в ателье. Специально шьют под него. Будто какой-то дизайнер на Сицилии подумал: «Ага, вот как должен выглядеть высокий худощавый ботан, когда в четверг вечером готовит квартиру к вечеринке на Хэллоуин», — и бах, на свет появился Флетчер в своей милой одежде.

— Сколько, думаешь, еще нужно? — спрашивает он, и мне приходится в который раз оторвать взгляд от его брюк.

Гирлянда почти готова — смесь темно- и светло-оранжевых шариков с черными, а тут и там торчат белые привидения. Но по центру еще пустовато.

— Наверное, штук десять. Могу закончить сама, если тебе надоело.

— Нет уж, я наконец-то втянулся. Давай я закончу, просто говори, куда вставлять.

Я подсказываю, наблюдая, как его пальцы ловко завязывают шарики. Иногда ему мешает кольцо на правой руке, но, в целом, он прав — у него действительно стало неплохо получаться.

— Я прочитала твою статью на днях, — говорю я, указывая на место для маленького оранжевого шарика.

— Правда?

В его голосе смешаны удивление, легкая застенчивость и, возможно, капля тревоги.

— Правда.

— И?.. Думаешь, я сошел за любителя любовных романов?

— Думаю, ты звучал даже больше, чем я.

— Ну, теперь ты просто льстишь моему эго.

— Я серьезно, — смеюсь я, когда он кидает в меня шарик, и тот прилипает к волосам от статического электричества. Я тут же использую заряд, чтобы слегка ударить его по предплечью током. Он прижимает руку к груди, изображая страдальца. — Думаю, ты справился на все сто. А твой босс доволен?

— Мне кажется, он уже даже не читает их, так что, думаю, доволен.

— Отлично. Ты на пути к тому, чтобы стать новым Николасом Спарксом.

— Давай не будем перегибать.

Я фыркаю.

— Как там дела с этим… писателем?

— Ты знаешь его имя.

— Ну да. Как дела с ним?

— Честно? Лучше, чем я думала. Он был… ну, легкий в общении. Соглашается со всеми глобальными правками, а на прошлой неделе я вставила в одну сцену кроликов на носках Эви, и он даже не заметил.

— Ты правда это сделала?

— Ага.

— Может, он просто не обратил внимания.

— Ну уж я точно не собираюсь сама напоминать, раз он одобрил. — Я беру айпад и открываю свежий эскиз, над которым работала утром. — Это следующая сцена. Здесь она выползает из подвала «Потертых нитей», руки царапают грубый камень. Я хотела сохранить ощущение тревоги, поэтому изменила формат пера — сделала его резче и затемнила тени, чтобы получилось более «жутко».

Пальцы Флетчера обводят края изображения, словно он хочет влезть внутрь и отодвинуть доски расколотой деревянной двери. У него по предплечью пробегают мурашки, будто он и вправду слышит за спиной зловещий голос женщины из «Потертых нитей», шепотом зовущий Эви по имени. Мне хочется верить, что я его тоже слышу.

— Ты такая талантливая, — он задирает очки на макушку и щурится, рассматривая детали половиц, которые я добавила в последний момент: крошечные отпечатки пальцев прежних жертв злодейки. — Я серьезно. Даже не представляю, как у тебя это получается.

— Ты представляешь. Ты ведь видел, как я это делаю.

— Да, но ты… я не знаю. Ты говорила, что сначала читаешь рукопись, а потом начинаешь рисовать, но… ты словно оживляешь все, к чему прикасаешься.

Я принимаю комплимент и прячу его в воображаемый карман, буду потом доставать и прокручивать в голове снова и снова. Буду говорить себе каждое утро перед зеркалом: Я оживляю все, к чему прикасаюсь.

Флетчер откашливается и кидает мне еще один готовый шарик. Я так погружена в его слова, что не успеваю поймать, шарик ударяется о мой нос, и на нем остается маленький след от макияжа. Мы оба фыркаем от смеха.

Закончив гирлянду, мы отходим и любуемся своим шедевром. Вышло очень даже неплохо.

— Значит, книжные клубы сработали, — Флетчер откидывается на диван, а я плюхаюсь рядом, чувствуя, как в животе неприятно сжимается что-то от следующих слов: — Получается, нам больше нет смысла встречаться раз в две недели.

Мы оба перевариваем сказанное. Это ощущается как теплая ванна, в которой вдруг стала ледяная вода, и хочется поскорее выскочить.

— Хотя, может, если перестанем встречаться, это погубит нашу креативность, — осторожно предлагает он.

Я тут же подхватываю спасительный вариант.

— Да! — мой подбородок кивает, как у безумца. — Это может перекрыть поток.

— Мы не можем этого допустить.

— Это было бы ужасно.

— Катастрофично.

— Что бы сказал Седрик Брукс?

— Наверное, слово «катастрофично».

— Держу пари, он носит жилеты без рукавов, — улыбаюсь я, думая о своем милом старом друге.

— А я — что он любит салат с тунцом, — парирует Флетчер.

— А я — что он назвал себя Седриком Бруксом в честь человека, с которым воевал во Второй мировой.

— Думаю, он не настолько стар.

— Ладно, тогда в более недавней войне.

— А я — что он всегда платит четвертаками, потому что считает, что молодым кассирам важно знать цену тяжелого труда.

— А я — что он читает «Войну и мир» для удовольствия.

К тому времени, как мы перечислили все невозможные вещи, которые Седрик Брукс делает каждый день, включая зубной крем и крики на детей, играющих в классики на его улице, мы уже лежим, задыхаясь от смеха, со сведенными скулами и болью в животе.

Ленни и Стефан заглядывают к нам в разгар хохота, и это почему-то делает ситуацию еще смешнее. У Флетчера от смеха выступают слезы за стеклами очков.

— Мы что-то сделали? — спрашивает Стефан у Ленни.

Она качает головой.

— Нет. Наверное, они просто прочитали какую-то странную строчку в своих эротических романах. Типа «соблазнительные пупки» или что-то в этом духе.

— Брр, мерзость.

Они оба проходят на кухню с пакетами продуктов, а мы с Флетчером лежим на полу, задыхаясь от смеха и бормоча одно слово:

— Соблазнительные…

Флетчер тихо улыбнулся про себя, наблюдая, как его подруга счастливо надувает шарики и развешивает гирлянды для своей собственной вечеринки. Держу пари, он думает о твоей улыбке, когда не может заснуть ночью, — хотел он сказать на тему «Седрика Брукса». А потом по-настоящему подумал: Я видел тысячу улыбок Флоры Андерсон, но люблю думать, что самые лучшие она бережет для меня. И каждую ее улыбку он мысленно прячет в свой воображаемый карман — туда, где хранит все самое ценное.