Слово дня: Serendipity (анг. счастливая случайность)

Определение: неожиданно найти что-то хорошее, даже не ища этого.

И вот так мои идеальные планы для приезда Слоан оказались именно такими — идеальными.

Я предложила спать на диване, чтобы отдать ей свою кровать, но около часу ночи она тихо выбралась из моей комнаты и устроилась рядом. Мы свернулись клубком под одеялами с ежиками, и, кажется, моя тоска по дому растворилась за одну ночь.

Мы просыпаемся, когда небо еще глубокого, сонного индиго. Слоан всегда была ранней пташкой, словно у нее аллергия на то, чтобы спать допоздна. Она порхает по квартире, как маленькая птичка, натягивает сапоги и тащит меня за собой. Мы идем прямо в кофейню, где я впервые встретила Флетчера. Она заказывает мятный горячий шоколад, я — латте с ириской, который уже стал любимым у меня, Ленни и Стефана.

С теплыми бумажными стаканчиками в руках мы гуляем по Парк-Слоуп. Слоан делает примерно десять тысяч фотографий всех коричневых таунхаусов на Сент-Джон, Линкольн и Беркли-Плейс. Деревья роняют листья вихрями ржавчины и охры, и тротуары покрыты шуршащим ковром под нашими сапогами. Район теперь полностью готов к Хэллоуину — тыквы, сложенные, как скульптуры, фальшивые паутины, сверкающие утренней росой, и маленькие привидения, покачивающиеся на железных заборах.

Слоан радостно затаскивает меня в маленькие магазинчики: магазин под названием Denim, где продают только джинсу; независимую книжную лавку с подержанными книгами и экземплярами с подписями местных авторов — я проверяю, есть ли книги Седрика; хотя их много, никаких автографов или сведений о нем продавцы не дают; и винтажный магазин с самыми чудными шляпами и сумками. Мы примеряем их все, а она снимает миллион фотографий меня в красных очках-сердечках с эффектом «point-five», где у меня крошечная голова и огромные ноги.

Мы садимся на короткий маршрут автобуса до арки Гранд-Арми-Плаза к северу от Проспект-парка. Берем два хот-дога с горчицей и садимся на скамейку. Мы едим медленно, наблюдая, как Бруклин живет своей жизнью: бегуны, коляски, пары, идущие за руки, сплетенные пальцы. Машины сигналят, собаки лают друг на друга, младенцы смеются и плачут — мир вокруг нас размытый калейдоскоп.

Слоан что-то жестикулирует между укусами. Ей нравится чье-то пальто. Она спрашивает, не стать ли ей водителем Uber, когда она переедет сюда. Мы выглядим как туристы? Или уже как местные? Ее руки летают быстро, легко, словно маленькие птицы в ветреном небе.

Когда мы готовы идти дальше, она возвращается к ларьку и берет нам еще по хот-догу и одну коричную булочку на двоих. Мы прогуливаемся до Проспект-парка, я могла бы показать ей то самое место для чтения, куда меня водит Флетчер, но это почему-то кажется предательством и идем вокруг озера, пока она рассказывает про парня, с которым встречается уже месяц.

А как же Флетчер? Вы же не вместе?

Я делю булочку, отдаю ей половину, а свою зажимаю под мышкой, чтобы жестикулировать.

Он для меня важен.

Она смотрит прямо, без выражения. Я пожимаю плечами.

Мне нравится наша дружба. Он мне нравится. Я не люблю перемены. Думаю, мы учимся развиваться, не распадаясь.

Она кивает — сначала резко, потом мягче. Ее взгляд следует за ребятами, пинающими листья. Мы идем дальше, последние крошки сахара сыплются на пальто, холод щиплет щеки, напоминая, что город в своем вечном движении.

К часу дня мы садимся на поезд 2/3 от Гранд-Арми-Плаза до 59-й и идем к лодочной станции в Центральном парке. У входа нас уже ждут Ленни, Стефан и, конечно, Флетчер.

— Как день? — спрашивает он, пока мы идем к лодкам, следуя за остальными, будто они тут хозяева.

— Идеальный, — улыбаюсь я. — Кажется, я поняла, как здорово будет, когда она окончательно переедет. Я переживаю за нее, знаю, что не должна, потому что она и так лучше меня справляется с людьми. Но я ворочаюсь ночами, представляю, как будет выглядеть ее жизнь, ведь люди могут быть жестокими, а она… она справится, но я все равно…

— Я знаю. — Он подает мне весло, наши пальцы касаются, и тепло пробегает сквозь рукава моего свитера прямо по коже.

— Но видя, как она сегодня так легко справляется… Даже понимая, что не все будет идеально, просто видеть, как она живет свободно — это как благословение, понимаешь?

Он кивает и берет свое весло. Солнце пробивается сквозь золотую листву, вода сверкает, как расплавленный янтарь. Легкий ветер поднимает рой листьев, и они ложатся на озеро медным кружевом.

— Ты хорошая сестра, — Флетчер подталкивает мое весло своим. — Ей повезло.

Я оборачиваюсь, Ленни пытается забраться в лодку, шатается, весло вот-вот упадет, а Слоан сияет — нет, светится — глядя на нее с чистой радостью.

— Мне тоже повезло.

Мы садимся — Флетчер без проблем, а я, пытаясь так же легко, чуть не падаю, коленом в его колени, с его рукой на моей талии.

— Осторожно, а то окажется, что я кое-в чем лучше тебя.

Я быстро пересаживаюсь напротив, но тепло от его руки прожигает джинсы и кожу.

— Давно пора.

Инструктор театрально машет руками, объясняя, как грести, весло чуть не улетает в воду. Лодки — мягкие оттенки зеленого и голубого, весла вылизаны временем до блеска.

Ленни и Слоан отплывают первыми, их лодка скользит легко, как по маслу, вода едва колышется. Они гребут синхронно, смеются, их силуэты сияют в свете солнца.

Потом мы с Флетчером. Сначала наши весла больше бьют воздух, чем воду, лодка качается, словно не уверена, куда мы хотим. Но через пару неловких движений и брызг (в основном от меня) мы находим ритм. Пусть кривой, но движемся.

Стефан позади сразу крутится, как потерянная утка. Он кричит что-то про то, что с Ленни ему было бы легче, а инструктор с берега машет руками и кричит указания, но лодка Стефана только быстрее кружится на месте.

— Это как тележка из супермаркета без колес! — орет он.

А у нас — тишина. Вода тихо шуршит о лодку, листья шелестят, город растворяется позади. Флетчер чуть откидывается, глядя на небо в просветах деревьев, а я позволяю моменту наполнить себя, как будто день аккуратно сложили и сохранили только для меня.

— Твоя мама сказала, что у тебя день рождения на следующей неделе? — волосы Флетчера в золотом свете чуть рыжеют, хочется провести по ним рукой.

— Мм-хм. — Я опускаю глаза. — Мне будет двадцать шесть.

— Почему не сказала?

— Не думала, что важно. — Я делаю пару гребков и вдруг спрашиваю: — А тебе сколько?

— Двадцать восемь. Но я спрашиваю не это. Почему ты не сказала, что день рождения так скоро?

— Я просто не хотела, чтобы ты чувствовал, будто обязан что-то дарить или устраивать.

Потому что он бы сделал. Потому что он — Флетчер, и он всегда делает для людей больше, чем нужно.

— У тебя день рождения. Конечно, я тебе что-то подарю.

— Я тебе ничего не дарила.

Он улыбается. Мне нравится эта улыбка.

— У меня день рождения в январе, а ты приехала в апреле, так что аргумент у тебя слабый.

— Ну тогда я подарю тебе что-то в два раза больше в январе.

— Все еще слабый аргумент.

Мы плывем вдоль озера, весла чертят дуги по воде, от них расходятся круги, как от наших мыслей. Сквозь деревья виднеется горизонт — мягкие серые тона и четкие линии. Чуть-чуть напоминает «Потертые нити» — его красивые части, те, где мне позволено добавлять листья и рисунки на тротуарах.

Мы проходим под мостом; сверху идет пара, держась за руки, плотно запахнув пальто. Где-то вдали играет скрипка, звук плывет над водой. В воздухе запах осенних листьев, соли от кренделей и чистого порошка Флетчера.

Ленни и Слоан будто гоняются, гребут так, что брызги летят, а Флетчер плывет медленно, не торопясь. И мне это нравится. Стефан… кто знает где, но мы все иногда оборачиваемся — вдруг доплывет.

— Кстати, про следующую неделю. — Я провожу веслом мягко и медленно. — У тебя есть планы на Хэллоуин? Я думала, может, раздавать конфеты или устроить марафон Пилы.

Оказывается, моя жалкая попытка узнать, что он делает на мой день рождения, выглядит именно так — жалкой. И все же я спрашиваю.

— «Пила»? — Он морщит нос. — Слишком кроваво.

Я смеюсь — громко, пронзительно, как клаксон, разрывающий тихий ветер. Хочу забрать смех обратно, но Флетчер улыбается, и я не могу.

— Я думала, у тебя нет ограничений на количество крови.

— Я люблю, когда жестокость ради сюжета, а не просто ради крови. Это разные вещи.

Я поднимаю руку в притворной защите.

— Понимаю.

— Чтобы ответить на твой вопрос, — говорит он, — мы обычно собираемся на Хэллоуин. Стефан, Ленни, Ноа, Марго. Иногда они тоже приводят пары.

— А. — Я киваю слишком быстро. — Понятно. Тогда я, может, пойду в магазин и раздам конфеты и закладки, если вы будете заняты.

— Я имел в виду и тебя. Ты же понимаешь, да? Что если я говорю про какие-то планы, я автоматически имею в виду тебя тоже.

Нет, не понимала. И, видимо, это написано у меня на лице, потому что он улыбается мягко, почти нежно.

— Просто считай, что, если я что-то планирую, я хочу, чтобы ты была рядом.

— Ладно, — я улыбаюсь лодке под ногами. — Буду.

На обратном пути солнце прячется за зданиями, заливая все медовым светом. Весло Флетчера ритмично капает, пока мы плывем к пристани. Его взгляд мягче, смех тише. Позади Стефан наконец-то научился грести вперед, хотя теперь он гребет одним веслом, как венецианский гондольер. Ленни и Слоан машут нам с пристани, где они «победили» в гонке, о которой мы даже не знали.

Как только мы все выходим на берег, а Стефан выжимает одежду, мы отправляемся тратить оставшиеся деньги — Слоан и мои.

Мы начинаем с маленького книжного магазина с кривыми стопками книг и трехцветным котом, спящим на прилавке. В воздухе пахнет корицей и старой бумагой. Флетчер исчезает где-то в глубине, и когда я снова вижу его, он сидит на корточках у нижней полки, пальцами проводя по выцветшему корешку явно слишком дорогой книги. Я оставляю его в покое и сама залипаю на стенде с независимыми романами у кассы — красивые обложки, обещания «долго и счастливо» и медленного романа. Слоан находит старый экземпляр The Whistling Hatch и пишет Ленни, что «атмосфера винтажная».

Мы выходим на улицу и заходим в магазин с импортными сладостями и носками с лицами рок-звезд, потом в маленький бутик с гирляндами и слишком дорогими шарфами. Слоан примеряет очки прямо в помещении, Ленни находит куртку, в которой выглядит как французский поэт. Стефан покупает снежный шар в форме бублика для кухни.

Я жду снаружи лавки с маслами и благовониями, от запаха у меня раскалывается голова. Качаюсь на месте, пока Флетчер возвращается с двумя горячими сидрами. Он протягивает мне один с кривой улыбкой и сахарной пудрой на носу после пончика, который мы разделили раньше.

— Топливо, — говорит он, будто мы собираемся на марафон, а не просто бродим по магазинам.

Я открываю крышку, пар обдает мне нос и щеки. Холод такой, как когда тело горит изнутри, но пальцы ледяные, а нос красный.

Я прижимаю губы к теплой крышке и вздыхаю:

— Я обожаю осень. Можно есть и пить тыквенное и яблочное три раза в день и никто не осудит.

Флетчер кивает сбоку.

— Бегать, не обливаясь потом. Огромные скидки на телевизоры.

— Запах листьев на земле и новых возможностей в воздухе.

— М-м. — Он сглатывает, поправляя очки. — На самом деле этот запах от разлагающихся листьев, выделяющих в воздух вещества, которые снижают стресс.

Я пью сидр, и мы сидим молча пару секунд.

— Или это могут быть новые возможности, если хочешь, — идет он на компромисс.

— Хочу, — киваю я.

Когда Слоан уже не может нести свои пакеты, солнце садится, и город превращается в яркую, неоновую версию себя. Огни сверкают в каждом окне, реклама мигает вокруг. Ленни и Стефан уходят домой, у нее начинает болеть живот от хот-догов, а мы с Флетчером и Слоан направляемся к моему последнему сюрпризу для нее.

Хотя сюрприз больше от Флетчера — именно он все устроил. Я как-то упомянула, что Слоан — безумная фанатка Призрака Оперы, а я никогда не видела его, так что это стало идеальным заданием для нашего книжного клуба: романтика, убийства, маски, оперы — идеально.

Мы едем на метро к театру Majestic на 44-й улице. В вагоне пахнет смесью плитки и жареного арахиса. Слоан вибрирует от восторга, стучит коленями, будто сейчас сама выпрыгнет на рельсы. Флетчер держится за поручень над нами одной рукой, улыбается, смотря вниз на меня, а каждый раз, когда поезд резко тормозит, его задевают прохожие. Он бросает на меня взгляд «ну и туристы, правда?» — я едва сдерживаю смех. Когда выходим, я обнимаю Слоан за плечи, а Флетчер кладет ладонь на мое, мягко направляя нас.

Театр Majestic сияет золотом, вывеска «Призрак Оперы» мерцает лампочками, над входом черно-белая маска. Слоан делает, наверное, сотню снимков.

Очередь двигается быстро. Внутри красные ковры заглушают шаги, люстры свисают с потолка, как золотые сосульки. Лобби будто шепчет нам, что мы одеты недостаточно нарядно — ну, кроме Слоан, она всегда одета идеально.

Мы садимся на места. Слоан сжимает буклет, будто он хрустальный. Флетчер пытается устроиться с длинными ногами.

Я хотела бы сказать, что запомнила сюжет. Люди пели. Плакали. Смеялись. Опять пели. Это, наверное, было потрясающе — платья, маски, кудри — но все, что я помню, это плечо Флетчера рядом. А после антракта, когда мои глаза начали закрываться, он мягко подвинул мою голову к себе на плечо, шепча «ш-ш-ш», пока я не расслабилась. С оркестром на фоне, запахом карамельного попкорна и шелестом программок в руках я сижу между двумя любимыми людьми и думаю, что мне ничего больше не нужно.

На обратном пути Слоан то ли слишком устала, то ли впечатлилась спектаклем, но почти не жестикулирует и не достает телефон. Флетчер ждет, пока мы дойдем до квартиры, и только тогда уходит.

Слоан падает на диван в блестящем платье и футболке Я ЛЮБЛЮ НЬЮ-ЙОРК поверх, засыпает моментально. Старшая сестра во мне хочет заставить ее смыть макияж и переодеться, но она такая милая, что я не решаюсь будить.

Я получаю от Ленни кучу фото за день: селфи с Человеком-пауком, Стефан с факом на заднем плане и Флетчер с серьезным лицом; мы со Слоан под падающими листьями; и последняя — я замираю, увидев ее. Мы с Флетчером в лодке, он, кажется, дразнит меня за мое ужасное умение грести, я смеюсь громко и широко, как всегда. Я увеличиваю снимок — на его лице нет ни намека на раздражение. Ему явно нравится мой смех.

Я сохраняю фото и засыпаю с ним в руках, как с новой картиной, которую нужно рассматривать бесконечно — мазок за мазком, каждую тень, каждый отблеск.

Теперь дороги назад не было, думал Флетчер, в шестой раз пытаясь завернуть подарок для Флоры. Видео, открытое на телефоне, было единственным источником света на кухне его квартиры. Он никак не мог понять, как женщина в ролике использовала три кусочка скотча, чтобы идеально завернуть книгу, когда у него ушло десять и всё равно на задней стороне оставался неприкрытый прямоугольный участок. Не было пути назад — не только в том, что он чувствовал к ней. Не было пути назад в том, что он задумал сделать дальше. И не было пути назад в том, что он ясно понимал: чтобы они могли двигаться вперед, история с Седриком Бруксом должна закончиться.