Слово дня: Mired (анг. втянутый)

Определение: оказаться втянутым в сложную ситуацию, из которой трудно выбраться.

Как-то мне удается избегать Флетчера целых два дня.

После того поцелуя, когда я, окутанная туманом мыслей, дошла до квартиры, Стефан и Ленни сидели на кухне с самыми широкими, самыми знающими ухмылками, что я только видела.

— Привет. — Если розовый румянец на моих щеках еще не выдавал, насколько хороша была ночь, то дрожащий голос точно выдавал.

— Привееет, — протянула Ленни, растянув один слог на четыре. — Поделишься подробностями?

— Ммм, о чем именно?

Стефан переводит взгляд с нее на меня и кивает.

— Ну, уже поздно, так что я… — Он выскальзывает за кухонную дверь, и я клянусь, слышу, как он хихикает по дороге.

И как только мы остаемся вдвоем, всё сходит с меня, как растопленное масло с горячего блинчика в Backside. Единственные подробности, что я оставляю при себе, тайны Флетчера о его прошлом с Райаном, которые не мое дело разносить. Все остальное достается ей.

Я рассказала ей про свидание — еду, лодку, десерт и медленную прогулку домой. Рассказала про поцелуй, который она, оказывается, прекрасно видела из эркера, и, цитирую, «разглядела языки», так что пусть это будет чем угодно, только не невинным.

Она визжит, хихикает и хлопает в ладоши в конце моего рассказа, будто мы в театре или в самолете, который только что сел после сильной турбулентности. Загадка, как я так долго жила без подруги — без человека, с которым можно есть попкорн, обсуждать свидания и гадать вместе, куда это приведет.

И когда я уже ухожу к себе, Ленни сипло окликает:

— Флора?

Я оборачиваюсь.

— Будь с ним осторожна, ладно? — Она улыбается, светлые челочные пряди падают ей на правый глаз. — Я знаю, он кажется крепким, но этот год был тяжелым для нас всех… Он наш с Стефаном лучший друг, и мы просто… ну, ты понимаешь.

Я киваю с улыбкой, но внутри что-то сжимается, тугая пружина встает на место. Напоминание об их близости будто окатывает меня ведром ледяной воды.

Это был всего лишь поцелуй.

Но даже думая это, я чувствую, как ложь отдается эхом в груди. Это был не просто поцелуй. Он был медленным, электрическим, пугающе легким. Тем самым, что смещает ось твоего внутреннего мира без твоего согласия.

И теперь я падаю.

Потому что я знаю, что будет дальше, не так ли? Я видела это кино. Читала эту историю сотни раз. Девушка целует парня, которого ей нельзя. Позволяет себе поверить, пусть на секунду, что у них может получиться, что это начало чего-то прекрасного. А потом?

Потом последствия.

Я сижу на краю кровати, крепко обнимая себя руками. Кожа до сих пор помнит прикосновения Флетчера, как он удерживал меня.

А что, если он жалеет? Что, если я жалею? Что, если я позволю себе его захотеть, по-настоящему, и снова окажусь «слишком» для кого-то? Что, если я только что повторила историю, вляпавшись в эту ситуацию с первым другом после Остина, и теперь мне придется смотреть, как все рушится? Что, если этот маленький уголок радости, который я построила, тихо осыплется, и я останусь одна собирать осколки?

Я прижимаю ладони к глазам так сильно, что в зрачках вспыхивают крошечные звезды, как будто чем сильнее я нажму, тем скорее остановлю этот водоворот. Но он только крутится дальше.

Так что на следующее утро, с ясной головой и собранной, я пишу Флетчеру.

Я: Спасибо еще раз за вчерашний вечер. Было потрясающе, правда.

Я: И я хотела поговорить о поцелуе — нам, наверное, стоит его забыть. Я знаю, ты хотел сделать идеальное свидание, и у тебя получилось! Но мне все еще нужна твоя помощь с этим делом Седрика Брукса, и я не хочу, чтобы тебе было неловко. Так что, да. Это всё.

Флетчер ответил через час, коротко: «Понял. Хорошего дня, Флора Андерсон». Я перечитала это сотню раз, выискивая злость, обиду, сожаление и не нашла ничего.

Поэтому, когда в воскресенье он пишет, не хочу ли я сходить с ним на «Парк Юрского периода» в серии показов Vale Cinema, я сразу отвечаю: «Прости, кажется, я подхватила вирус. Перенесем?»

Флетчер, как Флетчер, спрашивает, все ли со мной в порядке. Я снова отмахиваюсь и даже вру Ленни, когда она спрашивает, почему я уже сутки не вылезаю из кровати. Почему бы и нет? Вот такая я теперь. Человек, который настолько теряет ощущение реальности, что одна мысль о том, что в жизни не будет мужчины, может размотать меня, как гармошку стикеров.

Хотела бы я сказать, что работа держит меня занятой, но это тоже ложь. Хотя писем от Седрика за два дня пришло вдвое больше, несмотря на выходные, он не требовал обновлений по нашим черновикам, которых я жду от команды. Он спрашивал, как дела, и, представьте, даже сказал, что он «рядом, если что-то нужно». Мне от него ничего не нужно, но какой же это редкий шанс, чтобы просто так отказаться. Так что я ответила и попросила его сделать доску Pinterest для каждого персонажа книг, чтобы я могла их точно представить. Шокирующе, но он ответил, что у него нет Pinterest, но он «сейчас займется». На этом мы и оставили, без особой работы для меня.

Я сижу в своей комнате сколько могу, выходя только в туалет, душ и за крекерами прямо из коробки. Во время одной такой кухонной вылазки понимаю, что скоро придется закупаться продуктами. И, как храбрая женщина, я… заказываю доставку. Это меньшее испытание, чем идти в Trader Joe's за пять кварталов и рисковать столкнуться с Флетчером на улице с пакетом Golden Glories.

Только вот толку от этого мало. Как будто он знал, как сильно я не хочу его видеть. Потому что, когда я уже поворачиваюсь обратно в лифт с доставленными продуктами, я вижу его, с полными бумажными пакетами в руках и растерянным выражением лица.

Очки сползли, руки заняты, так что линзы застопорились как раз ниже линии глаз, и я имею прямой вид на эти карие зрачки. Сейчас я не могу прочитать в нем ничего. Мой привычный радар эмоций сломан, передо мной — растерянный взгляд на небритом лице, как на тех иллюзиях: с одной стороны слон, с другой белка. Ничего не складывается, кроме постоянного звона лифта, который Флетчер держит ногой, ожидая меня.

— Привет. — Я вхожу в лифт, двери закрываются за мной.

— Привет. — Он поднимает пакеты. — Я принес тебе суп.

— Зачем?

— Ты… сказала, что заболела. Ленни упомянула, что ты почти не выходишь из комнаты, я подумал… — Он сдвигается, облокачиваясь на поручень на уровне пояса. — Подумал, ты правда больна.

— Я больна. — Мой кашель должен подчеркнуть слова, но звучит неубедительно. — Я что-то подхватила в выходные.

— Угу. — Он кивает. — До или после того, как я тебя поцеловал?

— Флетчер. — Я шиплю его имя, как будто здесь кто-то еще.

Его спасает то, что лифт резко останавливается. Мои продукты падают на пол, Флетчер цепляется за свои пакеты. Над головой звучит тихий звонок, но больше ничего — ни мигания ламп, ни кнопок. Только звон, а потом тишина.

— Что происходит? — шепчу я, боясь пошевелиться.

— Лифт остановился.

— Да, но почему?

Флетчер говорит сквозь зубы:

— Не знаю. Давай посмотрю руководство по лифтам, которое я ношу в кармане.

Я зажмуриваюсь. Я никогда не страдала клаустрофобией, но этот лифт становится всё меньше рядом с жаром Флетчера, занимающего все двенадцать квадратных футов. Пакеты шуршат у моих ног, пока он возится с панелью кнопок, напоминая, что как ни зажмуривайся, ты все равно здесь. В самом маленьком мире с человеком, который не выходит из головы.

— Что нам делать? — Я открываю глаза и оглядываюсь. Зеркальные стены за спиной, две кремовые — по бокам, спереди — серебряные двери. Кнопка с желтым колокольчиком под всеми этажами загорается, когда Флетчер ее нажимает.

— Думаю, эта должна вызывать кого-то? — Он нажимает еще раз, и мы ждем в тишине. Ничего.

— Может, просто нажать все подряд?

— Все кнопки?

— Хуже уже не будет, мы и так здесь.

Он вздыхает, но следует моему совету, зажигая двадцать этажей, как елку. Даже кнопки «открыть» и «закрыть» не помогают.

Я делаю пару шагов назад и опускаюсь на пол. Колени к груди и я принимаю свою судьбу умереть здесь. Мы выделим угол для туалета, будем делить мои продукты и его суп на тридцать дней. Мы выйдем отсюда, с безумными волосами и черными кругами под глазами, и люди будут восхищаться, как мы это выдержали. Мы будем связаны травмой навсегда, до конца дней ходить только по лестницам.

— Знаешь, вообще-то во всем этом виновата ты. — Его нахмуренные брови предательски приподнимаются в уголке, и хмурость превращается в полуулыбку.

— Я? — Мой возмущенный вскрик перемешивается со смехом. — С чего это вдруг я виновата?

— Если бы ты не соврала, что заболела, я бы сюда не пришел.

Он специально провоцирует меня на злость, чтобы отвлечь, и, черт возьми, это работает.

— Почему ты так уверен, что я соврала? — Я кашляю снова, мол, «видишь?» — и его улыбка становится еще шире.

— Ты случайно «подхватила вирус» сразу после того, как запаниковала из-за нашего поцелуя.

— Это было не сразу.

— На следующее утро.

Ну да…

— Здесь как-то теснее, чем обычно. — Я обхватываю колени руками, сжимаюсь в комок из эмоций.

— Мы и не в таких тесных местах оказывались, — напоминает он, и меня тут же отбрасывает в воспоминание о шкафу в его квартире, о том, как наши ноги были прижаты друг к другу, а он шептал «красивая» и перебирал мои волосы, окончательно разрушая мое равновесие.

Я поднимаю глаза, а он уже смотрит на меня. В его взгляде вопрос. Сердце предает разум, бьется слишком быстро, кровь пульсирует в ушах. Мой взгляд соскальзывает на пакеты рядом с ним.

— Ты говорил, что принес суп?

— Да.

Я поднимаю бровь, и он фыркает.

— Уже устраиваемся поудобнее?

— Кажется, нам здесь надолго.

— У меня есть идея. — Он встает и протягивает мне руку. Я колеблюсь.

— Хочешь выбраться отсюда?

Я вздыхаю и встаю, вытирая ладони о йога-штаны. Флетчер снимает свитер, а потом наклоняется передо мной, так что затылок оказывается у меня на уровне пояса. Без свитера его белая футболка почти прозрачная, и я вижу каждый изгиб его спины и плеч.

— Что именно мы сейчас делаем?

— Забирайся мне на плечи. — Он хлопает по ним, будто это должно меня подстегнуть.

— Зачем?

— Чтобы убить время.

— Что?

— Чтобы посмотреть, видно ли что-то через потолочную плитку, Флора.

А, ну да.

Он протягивает ладонь, и, хотя я не вижу его лица, я слышу, как он резко вдыхает, когда мои пальцы скользят по его. Я закидываю одно бедро на его левое плечо, другое — на правое.

Он тихо стонет, почти жалобно.

— Я тебя не больно делаю? — Я поправляю ноги, чтобы не прижимать его уши.

— Не больно, — бормочет он, обхватывая руками мои бедра. Для людей, которые два дня избегали друг друга, это ощущается пугающе интимно.

С минимальными усилиями Флетчер выпрямляется. Теперь я всего в нескольких сантиметрах от потолка и поражаюсь открывшемуся виду. Это вот то, что он видит всегда? Он постоянно смотрит на мою макушку, когда мы идем рядом?

Он легко подбрасывает меня, чтобы равномерно распределить вес, и мои руки автоматически зарываются в его волосы, будто я крыса, которая учит его готовить. Я визжу, когда он подпрыгивает еще раз, чуть резче. Я чувствую, как его щеки растягиваются в улыбке между моими бедрами.

— Наверное, на концертах тебе хорошо — всегда лучший обзор. А как ты в дверные проемы проходишь?

— С героическими усилиями, — сухо отвечает он. — Подними плитку и посмотри, видно ли свет.

— Эй, а с чего это ты главный? — Я тяну его за волосы, и он снова стонет.

— Кто кого несет?

Ну, тут он прав.

Я поднимаю руки и толкаю ближайшую потолочную панель. Там действительно видно слабое мерцание света среди проводов и панелей.

— Я вижу свет, но это только маленькая щель.

— Хорошо. — Его руки слегка смещают меня, и я на мгновение паникую.

— Только скажи, что мы не полезем туда выбираться.

— Мы не полезем туда выбираться, — его тон слишком веселый, чтобы я не поняла: вопрос был глупый, но мне нужно было спросить. — Мне просто нужно было понять, застряли мы между этажами или нет.

Я об этом даже не думала.

— А если застряли, что это значит?

Он тяжело вздыхает, его большие пальцы лениво водят по моим бедрам. Я наклоняюсь вперед, упираясь животом в его волосы, и он поднимает голову.

— Привет, — бормочет он.

— Привет, — бормочу я в ответ.

Мы зависаем в этом моменте, застрявшие не только здесь, но и в этом бесконечном круге: сколько бы я ни отталкивала свою тягу к нему, я всё равно возвращаюсь сюда.

— Так, между этажами, значит?

— Это значит, что нас никто не услышит.

А.

— Если…

— Если мы будем звать на помощь.

Ах да. Потому что мы застряли в лифте, а не потому, что… ну, не потому. Флетчер опускается на колени, его плечи сгибаются над нашими пакетами.

— Прости, а с каких это пор ты стал Джоном Уиком?

— Никто в здравом уме никогда не сравнивал нас.

— Уверена, Киану Ривза постоянно спрашивают, не родственник ли он Флетчера Хардинга из издательства Ashford & Elm.

Он выдыхает короткий смешок и поднимает руку, чтобы поддержать меня, когда мы вместе опускаемся на пол.

Он собирается меня спустить, но вдруг замирает.

— Что это упирается мне в плечо?

Я достаю из заднего кармана телефон и протягиваю ему.

— У тебя был телефон?

— А у тебя нет?

— Если бы был, я бы позвонил кому-то еще до того, как поднял тебя к потолку.

Он говорит это так, будто это очевидно. Я спрыгиваю с его плеч обратно на твердую землю, раздраженно фыркая.

— Кто вообще ходит без телефона?

— Люди, которые не хотят таращиться на непрочитанные сообщения по семь часов в день.

Неправда. Я вот как раз так и делаю, когда жду, что он ответит мне.

— Держи. — Я разблокирую телефон и набираю 911, передавая ему трубку, потому что если позвоню сама, то до слова «лифт» успею расспросить диспетчера о его типе личности и детстве.

Звонок довольно короткий, правда, они взяли трубку только через пять минут ожидания. Мы были двадцать восьмыми в очереди, половина из которых, готова спорить, малыши с мамиными телефонами или бабушки, уверенные, что у них дома кто-то есть, хотя это всего лишь батарея. Уж точно никто не застрявший в лифте.

Флетчер называет адрес, потом наши имена и объясняет, что мы застряли в лифте между этажами и, цитирую, «без возможности выйти». Сказано так, что у меня внутри что-то сжимается. Мы реально застряли. Не застряли, как в игре в прятки, где можно выйти в любую секунду, а по-настоящему.

Он вешает трубку и садится на пол. Мне кажется, что лифт внезапно становится вдвое просторнее.

— Сказали, через тридцать минут.

— Тридцать минут?

Его большие карие глаза смягчаются.

— Ты не клаустрофоб?

— Думаю, нет. Но я никогда не застревала в лифте с человеком, которого я…

— Избегала?

Я не отвечаю. Не знаю, что сказать. Просто сползаю по стене и шепчу себе:

— Тридцать минут.

Через пару минут тишины Флетчер тянется к пакетам.

— Ну что, время зря не теряем.

Он протягивает мне стакан с куриным супом и пакетик соленых крекеров. Это, возможно, лучшее, что я когда-либо ела. Он открывает свой, и если закрыть глаза, запах будто переносит нас в маленький китайский ресторанчик с печеньями предсказаний. На его было бы написано: «Беги, пока не поздно». На моем — «Уже поздно, ты безнадежно влюблена». И оба были бы правы.

Мы решаем выпить только половину супа, на всякий случай, а остальное оставить. Когда скука начинает одолевать, мы начинаем рыться в моих покупках. Я уже смирилась, что яйца и молоко испортятся, но мы с удовольствием находим приправленные тыквенные семечки и яблочные пирожки.

Неожиданно тридцать минут проходят, а мы все еще здесь. Тишина гнетет. Я могла бы предложить посмотреть фильм или включить музыку, но на телефоне всего десять процентов заряда. Боюсь, он нам еще понадобится, чтобы звонить родным и прощаться.

И тут меня осеняет.

— А давай позвоним Ноа, пусть он приползет сюда, покажет свои мышцы и вырвет дверь?

Флетчер закатывает глаза так сильно, и я опасаюсь, что они выпадут.

— О, тебе бы этого хотелось, да?

— Еще как.

— Знай, я позволю тебе избегать меня, делать вид, что ничего не случилось в ту ночь, красть мои крекеры и что угодно еще. Но я не собираюсь смотреть, как ты пускаешь слюни на Ноа, пока он разрывает дверь лифта.

— Поздно, я уже пишу ему, — говорю я, и в руках у меня оказывается телефон. Я что-то печатаю, старательно изображая уверенность.

Улыбка на его лице тут же исчезает.

— У тебя есть его номер?

— Да. — Нет. Но я могу печатать в заметках и делать вид, что есть.

Он морщит нос, очки сползают чуть выше.

— Надеюсь, ты знаешь, что у него хронический грибок стопы, который не берет ни один антибиотик.

— Надеюсь, ты знаешь, что мне на это наплевать.

— Если мы когда-нибудь выберемся отсюда, я заберу твой суп себе.

— Если мы выберемся, я плюну в твой жалкий суп, пока ты не смотришь, — парирую я.

Неожиданно это заставляет его немного улыбнуться.

— Если мы выберемся, ты увеличишь свой долг передо мной. Я возьму плату за суп и за доставку.

Упоминание этого «долга», который он ведет, заставляет мою кожу вспыхнуть. Я прочищаю горло, меняю позу и снова проверяю время на телефоне. Но всё это не имеет значения. Я не могу скрыться от того, что он со мной делает. Даже один взгляд на его жилистые предплечья и мое желание вспыхивает еще сильнее. Чем больше я пытаюсь его заглушить, тем сильнее оно возвращается.

— Флора, пожалуйста, просто… — Он проводит руками по волосам, лицо искажено мукой. — Послушай, прости, что я тебя поцеловал. Правда, прости. Я думал, может, ты хотела этого, и это ведь было в твоем списке первого свидания, а я… сделал это, не подумав.

— Вот в чем дело, Флетчер. Мне нравится быть человеком в твоей жизни, с которым ты не должен обдумывать каждое слово. Я хочу, чтобы ты говорил все, что думаешь. Мне нравится, что я могу быть для тебя этим человеком. Но я не хочу быть той, кого ты целуешь, не думая.

— А кем ты хочешь быть?

— Я… не знаю. Мне нравится то, что у нас есть. Мне нравятся наши книжные клубы, киноночи, мне нравится ходить на ужины с твоими друзьями…

— Это твои друзья тоже.

— Мне всё это нравится. И я не хочу это разрушить. Я уже шла по этой дороге и поверь, оно того не стоит, чтобы потерять всё хорошее. Ты разве не понимаешь?

Он тяжело вздыхает.

— Насколько честным ты хочешь, чтобы я был?

— Настолько, насколько ты всегда честен со мной.

— Хорошо. Ты сказала, чтобы я забыл о поцелуе. Я пытался. Правда, пытался, Флора. Но каждый раз, когда я оказываюсь с тобой в одной комнате после той ночи, всё, о чем я могу думать, — это твои губы на моих. И, Господи… — он выдыхает проклятие, сжимает переносицу чуть ниже очков, — я до сих пор чувствую твой вкус.

Я шумно, прерывисто втягиваю воздух.

Я знаю. Хочу сказать это. Я знаю, потому что каждый раз, закрывая глаза, возвращаюсь туда — на те ступеньки, где его руки были у меня на щеках, а мои — на его груди. Где он наклонился ко мне, чтобы мне не пришлось тянуться к нему. Где он был таким медленным, нежным и трепетным, скрывая свою страсть за тонкой стеной сдержанности. Я знаю, что он ощущает мой вкус, потому что с того первого поцелуя я живу только им — его запахом, его прикосновениями, его вкусом.

— Мне тоже нравится то, что у нас есть, — шепчет Флетчер, вытягивая ноги так, что наши ступни сталкиваются, и я вынуждена поднять на него взгляд. — Я не пытаюсь тебя в чем-то принуждать, правда. Это просто влюбленность. Я переживу.

— Влюбленность? — Это слово сейчас звучит чуждо, как бессмысленный набор букв.

Флетчер улыбается — мягко, по-мальчишески — той самой неуверенной улыбкой, что я видела в кладовке.

— Всё нормально, Флора. Я всё тот же, ты — всё та же. Моя симпатия не должна ничего менять.

— А если я скажу, что тоже тебя люблю? Что со мной то же самое?

— Тогда, думаю, мы…

— Эй! Эй! Тут кто-нибудь есть? — кричит голос из динамика, и мы оба поднимаем головы.

— Эм, да, мы здесь, — откликается Флетчер, затем бурчит себе под нос: — Как будто у нас был выбор, куда-то уйти.

— Это пожарное управление Нью-Йорка. Мы сейчас откроем двери, ладно? Отойдите как можно дальше назад.

Я тут же прижимаюсь к задней стене, а Флетчер просто делает шаг назад.

Раздаются стоны и скрипы металла, и двери разжимаются, открывая нам самый великолепный вид. Полтора метра над нами, заглядывая вниз, стоит Ноа и пятеро других невероятно привлекательных мужчин в форме, держащих разные мощные инструменты.

— Это что, обязательное требование — быть красавчиком, чтобы тут работать? — шепчу я, но, видимо, громче, чем думаю, потому что Флетчер бурчит что-то вроде: «Невероятно».

Ноа улыбается мужчине рядом.

— Как ты вообще умудряешься вляпываться в такие ситуации, Флетч?

Впервые я слышу, чтобы кто-то называл его Флетчем, и это так мило, что я мысленно прячу это себе на память.

— Наверное, мне просто везет.

— Несомненно. Ладно, мы сейчас спустим лестницу, и вы сможете выбраться.

Ноа и его напарники, у меня челюсть немеет, когда они представляются, и ни одного имени я не запоминаю, протягивают вниз лестницу, закрепляя ее под углом, чтобы мы могли вылезти.

Я замираю при мысли, что могу сорваться. Кто знает, на каком этаже лифт остановился? А если что-то пойдет не так, и мы рухнем вниз? А если…

— Нервничаешь? — спрашивает Ноа, потом поворачивается. — Флетч, может, тебе лучше первым…

— Флора пойдет первой, — твердо говорит Флетчер, кладет мне руку на плечо и направляет к лестнице. — Обещаю, с тобой всё будет хорошо. Я буду прямо за тобой, всё время. Ты же знаешь, я никогда не позволю, чтобы с тобой что-то случилось.

И вот так, просто, я верю ему.

Через пару минут мы свободны. Мы оба валимся на подозрительный ковер пятого этажа, благодарим пожарных снова и снова, а они сообщают, что наши продукты, к сожалению, утеряны. Ну и ладно. Мне и не нужны напоминания об этой маленькой коробке.

Когда сердца наконец успокаиваются, я поворачиваюсь к Флетчеру.

— Готова спуститься по пяти пролетам?

— Готов подняться на шесть?

Я улыбаюсь.

— Моя мама ненавидит лифты, говорит, что они для ленивых.

— Думаю, я на ее стороне.

В воздухе повисает нечто невысказанное — воспоминание о нашем разговоре, который оборвался. Я не знаю, как быть дальше. Он сказал, что это просто влюбленность. Что он справится. Что это ерунда. Значит, я должна воспринимать это именно так, как глупую случайность, которая пройдет мимо.

Но когда он начинает спускаться по лестнице, я не могу просто отпустить его.

— Флетчер, — выдыхаю я его имя, и он оборачивается. — Мне правда нравится то, что у нас есть. И я не хочу это потерять, если есть шанс избежать этого. Так что… давай забудем, что это случилось. Как ты сказал, это просто влюбленность. Мы оба переживем, правда?

Он открывает рот, закрывает его, потом наконец кивает и улыбается.

— Правда.

Флетчер действительно пытался забыть тот поцелуй. Проблема была не в том, что он не мог его забыть, а в том, что поцелуй не отпускал его. Куда бы он ни пошел, повсюду была Флора. На рынке, когда он замечал рекламу шампуня для вьющихся волос и думал, понравился бы он ей. Когда проходил мимо кривых тыкв, выстроившихся вдоль улиц, и хотел купить одну, в пару к той, что она подарила ему и которая до сих пор стояла на его обеденном столе. В закладках на страницах книг, которые она ему дала, в ее почерке — в этих плавных, завитых буквах S. В том, как она всегда заканчивала предложение двумя восклицательными знаками, чтобы потом превратить точки в глазки смайлика.

Разве это его вина, что он видит ее повсюду? Что его преследует призрак женщины, живущей прямо через улицу, живой, здоровой и такой мягкой на ощупь?

И ночью, когда приходит время закрыть глаза, он молится лишь об одном, чтобы ему снились только сны о ней. Чтобы он ни на мгновение не упустил возможности быть рядом с Флорой Андерсон.