Слово дня: Kilig (талаг. трепет)

Определение: трепет, восторг и необъяснимая радость, которые человек ощущает после романтического момента.

Флетчер утверждает, что «давно не ходил на свидания», но это, должно быть, как кататься на велосипеде — раз выучил, и не забудешь. Хотя, если вспомнить, как он катается на велосипеде, сравнение, пожалуй, неудачное, со свиданиями у него выходит куда лучше.

С того момента, как мы вышли из ресторана, я будто увидела Флетчера с другой стороны. Что делает такой мужчина, как Флетчер Хардинг, на свидании? Я вам расскажу.

Флетчер Хардинг считает своим долгом накормить тебя всем, чем только можно. Мы уходим из Westlight и, по дороге к его следующему пункту, останавливаемся у четырех уличных лотков.

— Ты, наверное, умираешь с голоду, — говорит он, крепко держа меня за руку.

Он заказывает нам один жареный маринованный огурец на палочке, неудивительно, что он восхитителен. Потом куриный кебаб с поджаренными перцами — тоже потрясающе. Для себя берет пончик из тертой моркови и пшеницы, утверждая, что это божественно вкусно, а я отвечаю:

— Ты, наверное, хотел сказать «невкусно»?

Флетчер Хардинг, к моему огромному удивлению, обожает водное такси. Нет, не просто любит — боготворит. Он бы построил у себя дома отдельный алтарь, посвященный ночным паромам и водным такси, если бы нашел для этого место в шкафу. Я не знаю, делает ли он это с другими девушками… и предпочла бы никогда не узнавать. Но скажу одно: видеть, как его большие круглые глаза цвета лесного ореха загораются при виде лодки, наверное, самое милое, что я когда-либо видела.

Он усаживает нас на носу такси — идеально, чтобы любоваться огнями Бруклина. Дикие оттенки синего и фиолетового, меди и желтого танцуют вдали. Вокруг музыка, голоса, смех, но я не слышу ничего, кроме того, как Флетчер с довольной усмешкой смотрит на город перед собой.

— Ты просто обожаешь это, — поддразниваю я. — Это из-за ночного города или из-за самой лодки?

Его усмешка превращается в смущенную улыбку.

— Наверное, и то, и другое? Я люблю кататься на паромах, но ночью это как-то особенно… волшебно.

— Мне это напоминает дом. Воду, — уточняю я. — Стоит только оказаться на лодке и я сразу снова чувствую себя в Мэне.

— Ты часто выходила в море?

— Когда была маленькой, да. — Я ненавижу, что все эти воспоминания теперь неизбежно связаны с Остином. — Мы ходили на рыбалку всей семьей и с друзьями. Хотя сама рыбалка мне никогда не нравилась.

— Запах? — уточняет он.

— Крючки.

— Аа, — понимающе кивает он.

— Но мне всегда нравилось ощущение. Запах воды, то, как лодка покачивается на волнах. Я любила старые песни, которые папа включал на своем стерео, и сэндвичи, которые мама упаковывала в маленькие пластиковые пакетики. Слоан же любила именно сам процесс. Когда ей было пять, мы купили ей удочку Барби и взяли на рыбалку. Весь день все на лодке отчаянно пытались поймать хоть одну рыбку, а Слоан со своим набором за десять долларов вытащила пять штук за первый час.

Флетчер смеется, глядя мимо меня на мерцающие огни набережной. Я оборачиваюсь через плечо: на мосту идут парочки, держась за руки, а вечер уже перетекает в глубокую ночь.

Я снова смотрю на Флетчера, он улыбается мне. Я хочу запомнить его именно таким. Словно сделать мысленный снимок и спрятать его в папку «Избранное» в своей памяти.

Я улыбаюсь в ответ.

— А ты? Ты часто бываешь на лодках?

— Вроде того. Давненько не катался, но это… приятно.

Он чувствует, что я хочу расспросить его дальше, и вздыхает, наклоняясь ко мне.

— Мы с Райаном часто ездили на пароме к его лечащему врачу. Ленни всегда выбирала поезд. Так и повелось: она только поезда, а я…

— Паромы, — заканчиваю я. Мои плечи опускаются. — Хм, я все удивлялась, почему она всегда настаивает на поездах, когда автобус ничуть не медленнее, а иногда даже быстрее.

— Не могу утверждать точно, что причина в этом, но для меня именно поэтому.

— Можно кое-что спросить? — я сама отвечаю на свой вопрос. Это то, что я давно хотела узнать, но ни разу не решилась спросить у Леннон напрямую.

Мы теперь друзья, да. Даже близкие друзья, если «некоторые» утверждают, что мы близки, то этими «некоторыми» являюсь я. Но я все еще не чувствую правильного ритма, чтобы затрагивать тему смерти ее брата.

— Всегда. — Его ответ без тени сомнений.

Я люблю это в Флетчере. Никаких «ммм», пауз или оглядок на то, что «правильнее» сказать. Он просто говорит. Иногда это больно. Иногда, как будто к тебе подключили капельницу, по которой прямо в вену течет солнечный свет. «Невероятно». «Красивая». «Самая умная в комнате, Флора, без вопросов». «Всегда».

— Когда ты переехал в дом напротив?

— Ох, — он откидывается на спинку сиденья, и я невольно наклоняюсь ближе, пока лодка мягко покачивается на волнах. — Это длинная история.

— У нас есть время, — я смотрю на табло. — Ровно тридцать минут по этому маршруту.

Я вижу, как в его глазах вспыхивает колебание. Мгновение сомнений: «Это место? Этот момент? Этот человек?» И я всем своим существом стараюсь показать ему, что хочу быть тем самым человеком.

Я никогда никого не теряла, поэтому не могу сказать, что понимаю. Я не могу дать совет или сказать что-то вроде «он в лучшем месте». Я не знала его. Я не могу поделиться воспоминаниями или историями, которые Флетчер утратил навсегда. Но я могу слушать. Кивать, улыбаться, смеяться, когда он рассказывает о своем детстве и лучшем друге. Я могу задавать вопросы: «Какой у него был любимый сериал?» или «Он читал книги или просто собирал их?» Я могу быть буфером в том месте, куда, возможно, никто другой никогда не заходил.

Может, я всегда была болтушкой, но мне нравится думать, что я умею слушать.

— Мы часто играли в теннис.

И вот тут я понимаю, что, возможно, не лучший человек для этой миссии, потому что мысль о Флетчере с теннисной ракеткой заставляет меня громко расхохотаться.

— Вау, — он качает головой.

— Прости! — я задыхаюсь.

— Ладно.

— Просто я представила тебя с ракеткой, и…

— Даже не думал, что эта картина настолько смешная, — сухо замечает он, но уголки губ все-таки дрогнули.

— Просто я всегда представляла тебя скорее… — я судорожно ищу хоть что-то, кроме «президент шахматного клуба» или «глава нью-йоркского фан-клуба по теории Звездных войн», но безуспешно.

— Кажется, это худшее первое свидание в истории, — он поворачивается к старичку у руля. — Эй, разверни-ка лодку. — Флетчер делает пальцами круговой жест.

— Перестань, — я смеюсь и тянусь к его руке. Он легко мог бы не опускать ее, сила его предплечья ощущается под моей ладонью, но он позволяет мне вернуть руку вниз.

Наши переплетенные пальцы остаются лежать между нашими коленями.

Все мое тело пульсирует, я едва не дрожу на этом сиденье от тепла его прикосновения. Большой палец мягко, но уверенно гладит тыльную сторону моей руки, очерчивая кружки вокруг родимого пятна у костяшек, будто он хочет запомнить его форму. Я всегда считала, что у меня большие руки, особенно по сравнению с другими девушками, но его ладони полностью поглощают мои.

Я хочу, чтобы он держал меня так как можно дольше. Хочу, чтобы эта поездка длилась всю ночь. Чтобы были только мы, наш смех, переплетенные пальцы и зыбкий вопрос: как далеко мы можем зайти, пока я не начну думать о том, что эта ночь закончится? Пробьет полночь, взойдет солнце, время пойдет дальше. И, возможно, для Флетчера это всего лишь свидание из жалости. Но для меня это будет ночь, которую я спрячу в карман и буду носить с собой долгие годы.

Мой голос дрожит, когда я наконец поднимаю взгляд с наших рук.

— Прости, ладно. Вы двое играли в теннис.

Флетчер все еще смотрит вниз, голова чуть наклонена, а глаза следят за движением его пальца по моей коже.

— Стефану это никогда особо не нравилось, — он поднимает взгляд с тенью смущения. — И, честно, мне самому тоже. Но Райан постоянно просил, и я в конце концов согласился. Это стало нашим общим «занятием», наверное. Однажды мы закончили играть, и он все время жаловался на спину. Стонал, говорил, что ему больно, что уже неделю все ноет, а я не воспринял его всерьез.

Улыбка исчезает с его лица, но наши пальцы все еще переплетены. Теперь уже мой большой палец поглаживает его кожу.

— Он всегда был таким паникером насчет болезней, — Флетчер выдавливает смешок, но он дрожит и хрипнет. — Когда мы росли, стоило Ленни хоть чихнуть, он запирался в своей комнате и не выходил. Их мама подкладывала ему крекеры под дверь. А когда мы жили вместе, он делал то же самое со мной. Стоило мне упомянуть, что у какого-то моего троюродного брата вирус, Райан скрывался минимум на сутки.

Флетчер смеется, но этот смех ломкий, будто из стекла.

— И когда он жаловался на что-то сам, мы никогда не воспринимали это всерьез. Ни Ленни, ни Стефан, ни Ноа с Марго. Все подтрунивали над ним, а он не обижался. Подшучивал в ответ, и мне никогда не было стыдно за эти шутки.

Его вздох такой глубокий и тяжелый, что я едва замечаю, как его руки дрожат в моих.

— Но в тот день рядом был только я. Я был единственным. Он говорил, что ему больно, что он уже неделю чувствует ломоту, а я сказал, что он просто накручивает себя.

Я знаю, к чему это идет. Я знаю, чем кончится эта история. Я не знаю середины, не знаю деталей, но знаю одно: сейчас рядом со мной сидит Флетчер, а дома Леннон и их друзья, уже без Райана. И от этого в моем животе завязывается узел.

— У него был точный диагноз через две недели. — Он цокает языком, кривит губы и прикусывает уголок нижней. Всё это время я держу его руку крепко. — Он бы пошел раньше, если бы не я…

— Нет. — Мой голос звучит твердо, напрягаясь в строгом противовесе слезам, которые уже подступают к глазам. — Нет, я этого не позволю.

— Флора, ты можешь не соглашаться, но это ведь так очевидно.

— Перестань, Флетчер, — я говорю, стараясь звучать так же уверенно, как он. — Мне все равно, что ты об этом думаешь. В той ужасной ситуации нет твоей вины, и я не дам тебе сейчас сваливать все на моего лучшего друга.

— Каждая секунда была важна, а он потерял время из-за меня. Из-за моего языка, из-за слов, что так легко сорвались. — Когда он снова поднимает на меня глаза, в них столько боли, что будто кто-то ударил меня в живот. — Теперь я знаю, что могут сделать слова. Всю карьеру я пользовался ими как попало — в том, что писал, что выпускал в мир, чтобы люди сами толковали. Но только после того, как Райана не стало, я понял, насколько язык силен. Каждая буква, каждое слово, каждое предложение формирует чью-то жизнь.

Как… глупо. Как же глупо я думала все это время, что Флетчер просто меньше разговаривает с другими, потому что не хочет. Что не хочет говорить со мной. Я представляю его ночами, шагающим по гостиной, с растрепанными волосами, вытягивающим себя в поисках решения, которого не существует. Как он жалеет о словах, выпущенных в мир, и хочет запихнуть их обратно. Меня подташнивает.

— Флетчер, — шепчу я. — Ты ничего не мог сделать.

— Может быть. А может, и нет. Я уже не узнаю. — Он смотрит на линию горизонта, ветер обдувает нас. — Но я знаю, что больше никогда не скажу того, чего не думаю. Я не позволю себе, чтобы слово сорвалось прежде, чем я буду уверен, что хочу и должен его сказать.

Мгновения сыплются, как песок в песочных часах, каждое — своя порция тишины, где мы даем его обещанию висеть в воздухе. У меня нет сил толкать его к утешению. Для человека, у которого слова всегда под рукой, я удивительно молчу.

— Карьера — жалкое зрелище, если все решает судьба какого-то маффина.

— Что? — Флетчер щурится, в его глазах уже нет той боли, только застывшие следы, шрамы в медовом темном взгляде.

— Ты это сказал, когда мы впервые встретились. Я сказала, что от этого маффина зависит все в моей работе, а ты ответил…

— А. — Его брови хмурятся. — Прости меня за то утро. Было тяжело, а этот маффин был единственной причиной, по которой я туда пришел. Я просто ляпнул, не думая…

— Вот именно, Флетчер. Я всегда считала, что ты просто говоришь все, что приходит в голову. Мне нравилась эта твоя дерзость, но теперь понимаю: ты не со всеми так. Ты так долго думаешь, прежде чем ответить друзьям. Стефан спросил тебя, понравилось ли тебе его карри, и ты думал так долго, что я решила, будто ты его даже не услышал. Может, ты действительно взвешиваешь каждое слово с каждым. Только не со мной.

Рот Флетчера приоткрывается, тут же закрывается. Челюсть двигается. Пальцы сжимаются крепче. Плечи опускаются.

— Я… не замечал, что так делаю.

Я снова сжимаю его пальцы.

— Тебе не нужно взвешивать каждое слово со мной, ладно? Если ты выберешь одного человека, которому можно быть без фильтра, пусть это буду я.

Он не смотрит на меня, когда кивает.

— Ладно.

Оказывается, Флетчер Хардинг тоже умеет довести девушку до слез на первом свидании. Или это только со мной. И, выходит, он еще и планку ставит такую, что потом не переплюнешь.

Когда водное такси делает полный круг, мы возвращаемся к Бруклинскому мосту, откуда Флетчер везет нас почти в полной тишине в такси, если не считать немецкий христианский металкор, гремящий на всю катушку у водителя, к… чему-то. После нашей прошлой беседы я решила, что Флетчеру просто некомфортно открываться со мной; что ему нужно пространство. Поэтому, когда он отпустил мою руку, чтобы взять телефон, я промолчала. Дала ему заняться своими делами всю дорогу, а когда мы вышли и я спросила, все ли в порядке, он сказал, цитирую: «Никогда не было лучше».

Судя по нашему разговору, я восприняла это как высшую похвалу.

И сейчас я в это верю. Потому что мы стоим перед каменным зданием, увитым разными сортами хризантем и георгинов, с огромным зеленым и белым полосатым навесом, ведущим к воде, за которой город. Золотые блики гирлянд отражаются на воде, пока лодки проходят мимо, не торопясь.

Это, и я говорю это из самых глубин своей легковозбудимой души, самое красивое, что я когда-либо видела.

— Что…

— Пришлось все делать в последний момент. Я не планировал, но ты сказала, что вода для тебя как дом, и я подумал, что тебе понравится. Взял столик в углу, и я знаю, что мы уже поели, но у них потрясающие десерты и огромная карта напитков. Можешь попробовать что угодно. Я подумал, что ты…

— Потрясающе, — шепчу я в прохладном октябрьском воздухе.

Когда я оборачиваюсь, Флетчер светится. Все прежние следы тревоги и сомнений исчезли, передо мной — настоящий, необработанный Флетчер, которого я так пыталась вытравить из мыслей.

Оказывается, «угловой столик в последний момент» дает вид куда лучше, чем я могла мечтать. Свечи мерцают на белоснежных скатертях, отбрасывая мягкие тени на начищенное серебро и высокие хрустальные бокалы. Где-то у бара играет пианино. За широкими арочными окнами за нашими спинами Ист-Ривер переливается густой синевой и серебром. На ней отражается Бруклинский мост, словно новое красивое ожерелье.

— Я не так одета для этого. — Я тяну свой свитер, видя, что остальные, кто наслаждается этим видом, в деловых костюмах или платьях дороже моей аренды.

— Если тебе легче, вон та женщина в огромных штанах и жилете с розой в кармане. Ей-то и должно быть неловко.

— Она здесь работает, Флетчер.

— Я не беру свои слова обратно.

Я улыбаюсь.

— Это самый странный поворот событий в моей жизни.

— Странный хороший или…

— Странный очень хороший. Серьезно, я знаю, ты не собирался все это устраивать, и пришел в своем траурном костюме, и я просто так благодар…

— Я хотел это сделать. Пусть это будет сказано. Я действительно хотел.

— Правда?

— Ты моя лучшая подруга, Флора. Конечно, я хотел.

Эта фраза, как меч с двумя лезвиями. С одной стороны, мне ужасно неловко: пока я здесь мечтала о поцелуях, о его руке в своей, о танце в лунном свете у воды, он думал, какая я замечательная подруга. С другой, я его лучшая подруга. Какая честь, быть хоть чем-то для Флетчера Хардинга.

Лучшая подруга. Какое недостойное звание для женщины, которая не знает, кто она есть, которая перед свиданием гуглила, какой у нее любимый цвет. Для той, что громкая, чрезмерная, всегда слишком…

— Что это?

— А?

— Этот взгляд. — Он показывает на меня шоколадным вилкой, нахмурившись. — Мне он не нравится.

— Я не думала, что делаю лицо.

— Я что-то сказал? — Его брови опускаются. — Я не хотел тебя задеть.

— Нет, ты ничего не сказал.

Он и правда ничего не сказал плохого — никогда. Даже его шутливые романтические фразы были самыми искренними частями Флетчера. Он говорил, что не понимает их, но никогда не говорил, что не уважает. Так же, как он сказал, что я его лучшая подруга, а не «ты никогда не станешь больше, чем моя лучшая подруга». Тогда почему мне кажется, что я сдерживаю слезы?

Дело вовсе не во Флетчере. Дело во мне.

Дело в словах Остина в моей голове — «слишком», «чересчур», «невероятно восторженная» — и в том, что сегодня я узнала: возможно, я и правда именно такая. Что у меня прямо сейчас есть доказательство: я могу впустить кого-то в свою жизнь, но могу ли удержать?

Короткий ответ — нет.

И я думаю, что когда-нибудь смогу с этим смириться. Смогу — со всеми, кроме Флетчера. У меня уже был красивый, добрый, с широкой душой мужчина, который называл меня своей лучшей подругой, и я потеряла его так же, как теряют любимую толстовку.

Сначала это твое всё, самое утешительное в мире, а потом — в корзину для белья, и через годы ты вспоминаешь о ней только изредка, когда замерзнешь. Но в целом — забыта.

— Что случилось? — тихо шепчет Флетчер, голос едва выше рояля на заднем плане.

— Я старая толстовка, — всхлипываю я.

— Эй, эй, эй. — Он хмурит брови и подтаскивает мой стул к себе так, что наши ноги касаются. — Слушай, если это из-за бармена… тот парень козел, правда. В итоге это к лучшему, не стоит тебе встречаться с таким.

Я киваю и изо всех сил стараюсь сдержать слезы, которые все равно переливаются через край. Сколько же раз я еще заплачу этой ночью?

— Я просто не понимаю. Что я сделала не так?

Сочувствие Флетчера такое осязаемое, что оно будто давит мне на грудь, вытесняя слезы наружу.

— О чем вы в последний раз говорили?

Я открываю телефон и пролистываю переписку, которая казалась такой многообещающей в тот момент, но теперь я понимаю, надо было насторожиться.

— Вот. — Я протягиваю ему экран. — Можешь прочитать.

Он хмурит брови и что-то бормочет себе под нос про ночные кошмары, прежде чем начать читать.

— Тут ничего плохого, я не понимаю… Ого. Он правда любит растения.

— Тогда мне это казалось зеленым флажком.

Флетчер кивает, его челюсть сжимается, чем дальше он читает.

— Ты… спросила его день рождения?

— Да. — Я выпрямляюсь. — А что? Это странно?

— Нет, не странно, просто… — Он замолкает так надолго, что я пинаю его ногой под столом.

— Прости, ты хотела сказать, что попросила его логин в семейной базе, чтобы подружиться и «сравнить родословные»?

— Ну, если ты это так говоришь, то да, звучит немного странно.

Он блокирует телефон и протягивает обратно.

— Ты ведь у меня не спросила логин.

— Я как-то не думала о наших родословных.

А мысли о Флетчере Хардинге у меня, совсем не семейного толка.

— Это же я, да? Я весь корень этой проблемы.

— Флора, это не ты. Я обещаю.

— Но в том-то и дело, что это я. Я переехала в город с такими романтическими ожиданиями. Я думала, что смогу в самом популярном городе страны завести кучу друзей и пережить кучу историй. А на деле — это самое одинокое место, где я когда-либо была. — До встречи с тобой, хочу добавить. — И когда ты однажды исчезнешь из моей жизни, я не знаю, как переживу этот город одна.

— Иди сюда. Я хочу тебе кое-что показать. — Он подтягивает мой стул еще ближе, чтобы я увидела ресторан его глазами.

— И что мы смотрим? — С моей точки зрения, вид на воду и город куда лучше, чем на зал, полный людей, одетых куда наряднее, чем я когда-либо.

— Видишь ту молодую женщину в коричневой шляпе за три стола от бара? — Я киваю. — У нее был выкидыш.

У меня сжимается сердце.

— Ты ее знаешь?

— Нет. Просто доверься. У нее был выкидыш — двойня. Они с мужем так убиты горем, что стоят на грани развода. — Он указывает на другого: высокого мужчину с усами напротив женщины, готовой встать и уйти в любую секунду. — Он только что потерял работу. Его душит банкротство, он вынужден выпрашивать деньги у семьи, которая предупреждала его не переезжать в Нью-Йорк. — Его рука движется дальше, чуть в стороне. — Та пожилая женщина только что прошла биопсию опухоли.

Я ахаю.

— И что?

— Это рак. Она слишком стара для операции. Ей отвели четыре месяца. Врачи слишком поздно обнаружили, и теперь ей нужно найти способ попрощаться с внуками.

— Что? Нет! И как это должно меня утешить?

Плечи Флетчера опускаются, он наклоняется, губы почти у моего уха, голос возвращает меня.

— Что у них общего?

— Они все несчастны?

— Они все связаны. У каждого есть своя беда. И в каком-то смысле приятно знать, что ты не одна таскаешь на себе тяжесть. Может, город и одинокий, но это общее у всех. У каждого есть что-то свое. И они, в сущности, притягиваются этим.

Я смотрю на ресторан его глазами. С позиции сотен, тысяч, миллионов людей в этом городе, каждый проживает свою жизнь. У кого-то друзей больше, чем у меня, скорее всего, у большинства. Но может быть, есть кто-то, чьим единственным человеком является он сам. А может, есть другая женщина с безнадежной влюбленностью в своего лучшего друга, которая может честно сказать: не важно, ведь у меня есть здесь и сейчас, зачем зацикливаться на будущем, если настоящее так сладко.

— Знаешь, думаю, ты романтик куда больше, чем показываешь. — Я улыбаюсь ему.

Он улыбается в ответ так, что это почти физически ощущается.

— Я только что придумал пожилой женщине рак, так что давай не будем увлекаться.

Когда наши десерты были вылизаны дочиста, почти буквально, и счет оплачен, мы с Флетчером снова сели на водное такси обратно в Парк-Слоуп, где он настоял проводить меня пешком в ледяном ночном воздухе. Чем ближе к нашей улице, тем медленнее мы идем. Его длинные шаги превращаются в ленивую шаркающую походку, а я останавливаюсь у каждой витрины. Можно ли растянуть эту ночь? Ночь, начавшуюся как худшая, а ставшую лучшей с момента моего переезда.

— Итак. — Флетчер откашливается, когда мы сворачиваем на очередной угол. — Какой твой любимый цвет?

Забавно, я собиралась сказать «желтый», до этой секунды. Желтый, как мой любимый свитер, как листья на тротуарах, по которым мы ходим каждый день. Желтый, как солнце, садящееся за горизонт ранним осенним вечером. Желтый, как корешок его любимой книги. Но, глядя на блеск в глазах Флетчера и его самую добрую улыбку, я не колеблюсь.

— Карий.

Если он хоть немного понимает, что я этим сказала, он не показывает. Мы идем молча, я хлопаю ладонями по бедрам, когда приближаемся к нашей улице.

— Спасибо еще раз за сегодняшний вечер. Ты правда не должен был все это устраивать.

— Ты говоришь так, будто я такой уж самоотверженный.

— Ты и есть. — Я киваю, больше для себя. — Ты больше, чем я думала. И я очень благодарна.

— Это было пустяком.

— Нет. — Внутри меня вскипает желание защитить эту ночь. — Это было гораздо больше, чем кто-либо мог бы представить.

— У тебя был список того, каким должно быть первое свидание.

— Я не думала, что ты меня слушал. — Его глаза тогда были прикованы к экрану, это выглядело как очередная моя реплика в пустоту.

— Я всегда слушаю, когда ты говоришь.

Я широко улыбаюсь.

— Ну, спасибо. За то, что слушаешь. И за сегодняшний вечер. И за водное такси.

— Знаешь… — Он кашляет и берется за мой локоть, когда я как раз отвернулась, останавливая меня. — В той книге, про писательницу и художника… по-моему, там что-то осталось невыполненным в списке.

— Осталось?

Осталось. Есть. Будет, если он не сделает первый шаг. Потому что я точно знаю: я не стану больше той «чрезмерно восторженной» девчонкой, которая захлебывается своими мечтами.

— Осталось.

Я разворачиваюсь, вздох застревает в горле, он так близко, в каких-то сантиметрах. Я поднимаю голову и он тут.

Мой голос срывается на высокой ноте.

— Напомни?

И он напоминает.

Его поцелуй теперь мягкий, легкий, нежный. Мы не врываемся друг в друга, не требуем большего. В этом есть медленность — жест, что у нас впереди целая жизнь. Машины сигналят, люди проходят мимо, а мы здесь, в этом мгновении, с его губами на моих. Обе его ладони держат мой подбородок, большие пальцы едва касаются щек, будто оставят навсегда отпечаток: «Здесь был Флетчер». Наши рты двигаются вместе — мягкие, медленные движения, зовущие к большему, но остающиеся здесь.

Когда он отстраняется, я едва не стону, но он снимает очки и снова возвращается. Снова целует меня — сладко, мягко, так нежно, что я готова расплакаться.

Я чувствую, что получила доступ к новому его боку. К такому, через который можно шаг за шагом пройти, пока не узнаешь всего Флетчера.

Флетчера, который держит твою руку на пароме и плачет по другу. Который кормит тебя десертами и жареным до того, что ты умоляешь остановиться. Флетчера, который знает, что сказать, чтобы тебе стало легче, и не просто говорит, а делает больше, чем можно ожидать, так что тебе ничего не остается, кроме как прожить эту неловкую влюбленность.

Он отстраняется, как делает всё со мной — без колебаний, без сожалений.

— Думаю, ты теперь должна мне двести долларов. — Его руки уходят, очки возвращаются на кривую переносицу. — Не думай, я не забыл.

Мой смех, как гудок корабля. Я хохочу так громко и захлебываюсь воздухом так сильно, что уверена, кто-то на улице сейчас смотрит на меня с морщащимся носом, и мне плевать.

— Спасибо за вечер, Флора. Это было, наверное, самое эгоистичное, что я сделал за последнее время.

С этими словами он оставляет меня на моем крыльце — свежепоцелованную, обнятуую и прижатую второй раз. И когда он подходит к своему дому, он ждет, пока я зайду в свой, прежде чем войти в свой.

Удача — вот единственное слово, которое приходило Флетчеру в голову, когда он думал о Флоре Андерсон.

Как же ему повезло встретить ее именно тогда. Как же повезло, что она его не возненавидела. Какое невероятное везение, что мужчина, у которого был идеальный шанс заполучить самую прекрасную женщину из всех, кого Флетчер когда-либо встречал, умудрился так катастрофически всё испортить, что оставил дверь настежь открытой и Флетчер смог тихо в нее войти. Он думал о своем счастье всю дорогу до пустой квартиры, во время вечерних рутинных дел и до самого момента, когда уже лежал в своей постели, ожидая, когда в окне напротив погаснет ее свет.

И когда обветренные, шершавые грани мира постепенно смягчались, а прохладный вечер скользил в густую темноту ночи, Флетчер лежал без сна, слушая звуки города и надеясь, что она слушает их вместе с ним по ту сторону улицы.