Слово дня: desertion (анг. дезертирство)

Определение: оставление, предательство или отказ от человека, покидание его в трудный момент.

Мне регулярно снятся сны, в которых я — кто-то другой. Обычно они не хорошие и не плохие… они просто есть.

Я — бухгалтер в Филадельфии, которая обожает картошку фри с сыром и беконом и всеми силами избегает разговора с бывшим парнем.

Я — молодая писательница в Алабаме, пересматривающая «Скрытую угрозу» раз в месяц и носящая трусики с днями недели.

Я — репортер, помешанная на жизни знаменитостей, следящая за своими клиентами из штата в штат, разглядывающая их в бинокль, как редких птиц.

Обычное дело.

А прошлой ночью, после всех своих бредовых фантазий, мне приснилась женщина, которая провела идеальное свидание. Мне снилось, как я надеваю красивое платье, как мы танцуем, как пахнут свежие цветы, как происходит первый поцелуй на крыльце. Мне снились смех, объятия, шепот и снова смех.

И все это время в моем сне у этой женщины было лицо Флетчера.

Вот почему сегодняшний вечер должен пройти идеально. Я должна пробиться сквозь всю эту неприятную… влюбленность и заняться делом. Флетчер — мой друг. Мой лучший друг. Я уже теряла людей из-за любви, симпатии и боли утрат. Потеря Остина причинила мне боль, но если я потеряю Флетчера — меня это уничтожит.

Всю субботу я посвятила подготовке к этому вечеру. Слушала The Cranberries на повторе целый день. Брила ноги с такой дотошностью, что даже с увеличительным стеклом не найти ни одного волоска. Весь день разнашивала новые туфли в пушистых носках. Посмотрела семь туториалов по макияжу и тренировалась на руке.

Наряд, который я купила исключительно для сегодняшнего вечера, черная юбка и кремовый свитер с плотными шерстяными колготками под низ, получил такое восторженное одобрение Слоан, что она прислала фото с поднятыми большими пальцами, вместо того чтобы просто ответить на мою селфи в зеркале. Хоть на фото моих идеально выбритых ног и не видно, важно ощущение. Если я чувствую себя привлекательной, это обязательно проявится.

Я накидываю темное пальто на свитер, последний раз взъерошиваю волосы и выхожу в гостиную, где Леннон и Стефан развалились на диване в одинаковых пижамах.

У меня есть полтора часа до назначенного времени, включая запас на то, чтобы заблудиться, а я непременно заблужусь, и я не имею ни малейшего понятия, чем их занять. Я могла бы написать Кейну и предложить встретиться раньше семи, но он не ответил на три последних сообщения. Я понимаю, что сейчас — тот случай, когда нужно себя притормозить.

Леннон поднимает взгляд, когда каблуки моих ботинок цокают по паркету, и свистит.

— Вау.

— О, Флора, — улыбается Стефан. — Ты прекрасно выглядишь.

Мои щеки заливает жар, и я смущенно улыбаюсь.

— Спасибо, ребята.

— Чего-то не хватает. — Леннон постукивает пальцами по кружке, затем поднимается и уходит в свою комнату. — Пойдем со мной.

Она тянет меня за собой, и я даже не думаю возражать.

Смешно, но я никогда прежде не видела ее комнату. Не знаю, чего ожидала, но, учитывая, какая она педантичная в «Уютных закоулках» и как идеально поддерживает порядок в квартире, я была уверена, что и в своей комнате она такая же.

Как же я ошибалась.

Комната Леннон — настоящий хаос.

На полу горы одежды, с зеркала свисает неоново-оранжевый бюстгальтер, половина одеяла лежит на кровати, половина на полу. Обуви — море. Сапоги на каблуках, кеды, босоножки, ботфорты, даже кроксы — все вразброс. Она отбрасывает наполовину пустую бутылку диетической колы за спину в сторону тумбочки, и мне приходится резко наклониться, чтобы она не угодила в меня.

— Они где-то здесь, — бормочет она, а я тем временем встречаюсь взглядом с плюшевым игрушечным круассаном, который мило улыбается мне.

— Ага, вот. — Леннон разворачивается, держа в руках золотые серьги, и подносит их к моему лицу. — С твоим тоном кожи будет потрясающе.

Жест такой милый, что мне тяжело отказать, но я вынуждена.

— Я не могу носить серьги. Волосы постоянно в них путаются.

В последний раз я надела их на выпускной в старшей школе, и мама вынуждена была выстригать пряди, запутавшиеся вокруг гвоздиков. Два года я ходила с торчащими волосками у ушей. Слоан называла их моими «ангельскими крылышками».

Леннон нахмурилась.

— Ты когда-нибудь выпрямляешь волосы?

— Раньше — каждый день, — стирая себя по кусочкам, — но уже много лет нет.

Это оказалось больше морокой, чем удовольствием. Я не могла нормально выпрямить затылок, а если спешила, они снова закручивались. И в итоге — зачем? Прямые волосы не делали меня более желанной, так зачем тратить силы?

— Хочешь попробовать?

Хочу ли?

Последний раз я наряжалась так только для собеседования у Эдит, а до этого и не вспомню. Леннон снова подносит серьги к моей коже, показывая, как они преображают образ. И я думаю: а каково это — выпрямить волосы не для того, чтобы выглядеть как девушки, которых любил Остин, а ради себя. Чтобы не путать кудри в блеске для губ. Чтобы надеть серьги и почувствовать себя женщиной, которая идет на свидание. От этой мысли становится тепло и уютно внутри. Я проверяю время — у меня все еще больше часа в запасе.

Я улыбаюсь своему отражению в зеркале.

— Это было бы очень здорово.

Соглашение на выпрямление волос неожиданно превращается во что-то гораздо большее. Прежде чем достать утюжок, Леннон подправляет макияж, над которым я корпела сорок минут. Она делит волосы на пряди и закалывает их, а тепло утюжка согревает мой затылок. Каждое движение щетки и стайлинга будто убаюкивает меня.

— Ты потрясающе это делаешь, — мой голос звучит, как будто я под водой.

— Ну, это была моя основная работа.

— Мм? — я чуть поворачиваю голову, но она тут же ругает меня за движение, и я снова выпрямляюсь. — Какая именно работа?

— Я занималась волосами и макияжем актеров на съемочных площадках. Разве я не рассказывала тебе, когда ты только переехала?

Мне стоит титанических усилий не дернуться.

— Эм, нет. Не рассказывала.

— Ну, вот. Я работала на очень крутых проектах, а еще это позволяло нам со Стефаном ходить на премьеры фильмов. Поэтому меня поначалу часто не было дома, приходилось летать в Лос-Анджелес на ночь-другую, возвращаться, а через пару недель снова лететь.

Чем больше я узнаю Леннон, тем больше поражаюсь. Может, у нее есть лицензия турагента? Или она владеет яхтой? Что еще она скрывает?

Я хочу задать этот вопрос, но в то же время люблю открывать Леннон постепенно, как закат, медленно опускающийся, а потом внезапно вспыхивающий тысячами звезд над горизонтом. Я надеюсь, что она продолжит меня удивлять. Хочу, чтобы чем дольше мы живем вместе и чем ближе я становлюсь к ней, Флетчеру и их друзьям, тем больше я чувствовала себя на своем месте.

— Это потрясающе. Ты работала с кем-то, кого я знаю?

— Наверняка. Как назывался тот фильм, что вышел в прошлом году? Романтика, где они застряли на острове, а он вроде как должен был жениться на ее сестре или что-то такое?

Я моментально прихожу в себя и завопила.

— Ты работала над «Островом тысячи поцелуев»?!

— У сестры очень красивая слизистая линия глаза.

— Вау. Ну, это полезно знать. А еще где?

Пока она выпрямляет каждую прядь, Леннон рассказывает о съемках и знаменитостях, с которыми работала. Эллис Джуд в Укрощении зверя. Сойер Эллисворт в Держись за меня. Сам Джетт Роудс в Джунглях ярости.

Она контурировала его пресс, поправляла идеальные волосы, подравнивала щетину на резкой линии челюсти. И я никогда в жизни так не завидовала. Мысленно помечаю, что мы с Флетчером обязаны посмотреть все его фильмы и увеличить картинку, чтобы полюбоваться работой моей соседки.

Леннон играет с моими волосами, пока результат не удовлетворяет ее полностью. Затем надевает мне серьги и опрыскивает меня лаком с головы до ног. Говорит, что это и для макияжа, и для волос… хотя заодно сбрызнула и мои сапоги, так что я не уверена.

Я надеваю пальто, а она отходит на шаг, оценивая свое творение.

— Вот это да.

— Мм?

— Ты носишь мои серьги лучше, чем я. Значит, теперь они твои.

— Нет, — я тянусь к золотым кольцам в ушах. — Я не могу…

— Я не заберу их обратно. Они мне не подходят.

В ее голосе столько искреннего восхищения, что я поворачиваюсь от зеркала к ее стройной фигуре в дверном проеме. Я обнимаю ее и понимаю, что никогда раньше этого не делала. Кажется, кроме Стефана, я не видела, чтобы ее кто-то обнимал.

— Спасибо, — шепчу я ей на ухо, и постепенно ее руки обвиваются вокруг моих плеч, сжимая меня в ответ.

Я считаю до тридцати, прежде чем отстраниться, замечая крошечную слезинку в уголке ее глаза. Возможно, Флетчеру не нужны были мои тридцатисекундные объятия, а вот Леннон очень даже.

Так как дверь ее комнаты была закрыта, мы не услышали, как входная дверь квартиры открылась двадцать минут назад. Поэтому я резко останавливаюсь, когда мы выходим и видим Флетчера с тыквенным сконом, застывшего на полпути ко рту.

Он вскакивает и почти швыряет сконы на тарелку, рассыпая по коленям крошки, которые тут же падают на пол.

Мне нравится, как он это делает — встает, когда я захожу в комнату. Может, это из-за всех исторических романов, что я начиталась, но в мужчине, привстающем при твоем появлении, есть что-то до невозможности трогательное.

— Привет, — выдавливает он, прожевывая кусок, спрятанный за щекой.

Я заправляю прядь за ухо — легкую, гладкую.

— Привет.

На диване Стефан кивает своей девушке, когда та устраивается у него на коленях.

— Как всегда, блестящая работа, детка.

Она разминкает плечи.

— Иногда приятно размять косметические мышцы.

Я зациклена на Флетчере, остальное стало расплывчатым фоном. Его взгляд кружит между моим лицом, ушами, линией шеи и волосами, и каждый его скользящий взгляд ощущается, как едва-осязаемое прикосновение — легкое, сладкое. Флетчер смотрит на меня так, что я, кажется, впервые по-настоящему понимаю, что значит чувствовать себя красивой. Его распахнутые глаза, стремительный подъем со стула, будто в комнату вошла леди, и дернувшаяся челюсть подтверждают: труд Леннон точно не пропал даром.

— Ты, значит, ради него выпрямила волосы.

— Технически — это Леннон сделала.

Леннон, не оборачиваясь, показывает нам большой палец.

— Они такие длинные… — голос у него срывается.

Это правда. С прямыми волосами такое чувство, будто я никогда в жизни не стриглась: они тянутся до середины спины.

— Ты… — кадык Флетчера дергается, он сглатывает.

И снова этот взгляд. Чистое изумление. Наверняка он узнает такое же выражение у меня, когда я любуюсь, как он надевает очки, не в силах прочесть дорожный знак, или закатывает рукава до локтей, обнажая предплечья.

— Ты очень красивая, Флора. — Его губы еще что-то формируют, но звука больше нет. Улыбка сменяет округленную «о». — Надеюсь, ты правда прекрасно проведешь время.

Легкая нотка разочарования, кольнувшая в животе, — лучшая иллюстрация, насколько сильно мне необходимо это свидание. Отвлечение. Отвлечение. Отвлечение.

— Спасибо, Флетчер. — Я улыбаюсь. — Я тоже на это надеюсь.

Я, если что, не прекрасно провожу время.

— Все еще ждете свою компанию?

Простите, я говорила, что заказывать лекарство от молочницы с доставкой унизительно? Ошиблась, и сильно. Ни одна неловкость в моей жизни не идет ни в какое сравнение с тем, что происходит сейчас.

Я тереблю скатерть на коленях.

— Он идет. Просто застрял в пробке.

Официант в лацканах бросает на меня взгляд из серии «а он точно идет?», и я не в силах его винить, когда он уходит к другим сотрудникам, тем, что наблюдают за моим одиноким столиком. Свеча, которую он зажег сразу, как я села, уже догорела до половины фитиля, огонек медленно танцует в полумраке.

Я опускаю взгляд на непрочитанные сообщения Кейну без ответа:

Я: В семь все в силе?

Я: Я заняла нам столик — мало ли, вдруг отдадут бронь.

Я: Если надо, можем перенести на другой день!!

Такого не может быть, верно? Меня не кинули на первом свидании после двух лет «целибата» с предыдущих отношений. Ну не может же. Так выглядят свидания в больших городах? У нас, в Виспeр-Бей, это был бы скандал на весь город, лавки бы месяц к парковке не подпускали.

Или дело во мне? Общий знаменатель в моих любовных неудачах — это я. Может, Флетчер был прав насчет моего вкуса. Пока что он меня точно подводил.

И, словно миру это показалось уморительным, прямо над контактом Кейна вспыхивает сообщение от самого-самого.

Флетчер: Как идет? Он уже спросил твой любимый цвет?

Я: Забавная история…

Я: Он не пришел. Думаю, я, может, перепутала место?

Флетчер: Westlight? Ресторан и бар в Бруклине, да?

Я: Я как раз там.

Я: Может, просто опаздывает?

На час…

Флетчер: Может быть.

Пальцы тянут последний кусочек хлеба, я макаю его в чеснок с маслом в крошечной коралловой пиале. Если уж на то пошло — это лучший бесплатный хлеб в моей жизни. А вода у них пахнет огурцом. Тоже плюс, верно? Можно же нарядиться, выйти поужинать, поесть хлеба и попить изысканной воды и это не обязано быть самым депрессивным вечером на свете?

Официант возвращается и кидает взгляд вопросительный.

С набитым ртом я пытаюсь улыбнуться.

— У вас отличный хлеб. Передайте комплимент шефу.

В ответ демонстративное закатывание глаз. Я почти слышу, как персонал делает ставки: сколько просидит одинокая брошенная девушка, выжимая максимум из единственных бесплатных позиций этого места.

Барменша с заплетенными по бокам светлыми косами кидает мне сочувственную гримаску, интересно, та ли это, о которой говорил Кейн. Как часто такое тут бывает? Я — самая жалкая женщина среди этих восьми миллионов? Лучше и не знать.

Через двадцать минут пишу Флетчеру, просто чтобы занять руки.

Я: Кажется, тут меня все ненавидят.

Флетчер: Никто не способен тебя ненавидеть.

Я: Скажи это официанту.

Флетчер: С удовольствием.

Я снова проверяю время; если бы он собирался прийти, он хотя бы отписался, так? Я не уверена. С нюхом на людей у меня вечно беда, но за те пятнадцать минут, десять из которых были про его растения, ощущения у меня были в целом хорошие. В последней попытке пишу еще раз.

Я: Слушай, если ты не придешь, просто скажи, ладно?

Проходит миг и телефон дрожит в руке. Я едва не выплескиваю огуречную воду на официанта, уставившегося на меня сверху вниз.

Номер, на который вы позвонили, отключен.

Сердце, ровно стучавшее до этого, снова замедляется. Он просто неправильно записал мой номер. Должно быть, вместо тройки набрал двойку. Палец соскочил. Он мечется в попытках меня найти и объяснить, что не сможет — просто не может связаться…

Стоп. Нет. Это точно не так. Я пролистываю переписку выше, он дважды отвечал мне на днях: один раз, когда я спросила дату его рождения, и другой — когда пожаловалась, что у фикуса лирата коричневеют листья, а он предположил, что я переливаю. Значит, номер у него был правильный, и мой — тоже: все сообщения проходили.

Никакого милого недоразумения. Он меня… заблокировал?

Меня накрывает волной жара, то ли злость, то ли стыд, и возникает непреодолимое желание уткнуться лицом в белую скатерть и заорать. Я — точнее, Леннон — выпрямила для этого волосы. Я надела каблуки и серьги, облилась духами так щедро, что, кажется, до конца жизни буду пахнуть, как Dolce & Gabbana L'Imperatrice № 3. Я придумала смешные шутки. Выучила свой любимый цвет. Подготовила темы для первого свидания. Почистила зубы так старательно, будто стерла десятилетнюю историю еды и напитков.

Официант снова подходит. Я чувствую себя как на детском утреннике с «Черепашкой Тимми», застрявшей у бревна: не перепрыгнуть, не обойти — надо пройти насквозь.

— Мэм, нам придется отдать стол.

— Можно хотя бы…

— Я здесь, — разрезает зал торопливый голос.

Голос льется по коже теплым медом. Как нырнуть в любимую книгу, читанную сотню раз. Как зажечь вечером самый любимый дома аромат. Голос Флетчера. Потому что, ну конечно.

— Привет, любимая. — Он наклоняется, целует меня в волосы и подмигивает. — Прости, спутал — поехал в апстейтское отделение.

— У нас нет отделения в Апстейте…

— Ты готова? — Флетчер даже не смотрит на официанта. — Уверен, я найду место получше.

Я оборачиваюсь к персоналу и улыбаюсь их озадаченным лицам.

— Было бы здорово.

Флетчер бросает на стол двадцатку, несмотря на отсутствие счета, и мы выходим. И прежде чем мы переступаем порог, его пальцы скользят от моего запястья к кончикам моих пальцев и ладонь сцепляется с моей. Как жест солидарности.

Снаружи я тут же тяну его в сторону, подальше от очереди у входа.

— Что… что ты здесь делаешь?

В его глазах — нерешительность, и мне хочется стереть ее ладонью.

— Подумал, что я тебе нужен.

Не думая, бросаюсь к нему и обвиваю шею руками. От него пахнет гвоздикой, кожей и свежей мятой — запахом, который стал моим любимым. Я вдыхаю его, прячу в карман на черный день и шепчу прямо в ухо.

— Так и есть.

Даже если это жалко, даже если я всеми силами пытаюсь с этим бороться — глаза все равно увлажняются. Крошечные уколы слез из отвращения к ситуации, из смущения, из благодарности и из радости. Такой огромной радости от того, что этот мужчина здесь.

— Эй, эй, эй, — успокаивает он, поглаживая меня по спине и не отпуская. — Все в порядке.

Я отстраняюсь, он улыбается, любимая ямочка глубоко прорезает щеку.

— Куда пойдем?

— Пойдем? — шмыгаю носом.

— Ты хотела свидание. Первое. — Он засовывает руки в карманы. — Я готов исполнить.

И вот в этот момент я замечаю: на Флетчере костюм. Настоящий. Белая рубашка заправлена в черные брюки, начищенные туфли чуть содраны на носке, будто споткнулся по дороге, простой черный галстук и пиджак. Волосы блестят и влажны, щетина аккуратно подравнена, если не считать маленького пореза на подбородке.

— Ты в костюме. — Я стираю большим пальцем слезу под глазом. — И волосы мокрые?

— Э… пришлось принять быстрый душ, прежде чем бежать к тебе.

— А костюм? — Я и не думала, что у него вообще он есть.

— Похоронный. — Он зажмуривается и качает головой. — Не лучшая тема для первого свидания. Прости. Я тоже давно не практиковался.

— Флетчер, тебе правда не обязательно…

— Нет. Мне ничего «не обязательно». Но очень хочется. С тобой.

Мне удается не отвечать, телефон у него начинает звонить.

— Прости, Ленни снова. Я ей быстро напишу. — Он что-то набивает и выключает телефон, прячет в карман пиджака.

— У нее все в порядке?

— Да, я ее напугал. Когда ты написала, я просто… вылетел, не сказав ни слова.

Я улыбаюсь, представляя, как он мечется по квартире, хватая «похоронный» костюм, с мокрыми волосами и царапиной от торопливого бритья.

Вечер оказался бесполезной затеей, да? Все мои попытки уменьшить, насколько сильно мне нравится этот мужчина, — пустое.

— Итак… — он хлопает ладонями по брюкам. — Возвращаемся к исходному вопросу. Куда бы ты хотела пойти?

Он задает вопрос, но выглядит так, будто ответы уже все у него.

Флетчер никогда не считал себя рыцарем в сияющих доспехах, ему и дела-то до этого не было. Но если именно это нужно Флоре, он с радостью примет такой титул, и будет спасать ее всегда, сколько бы раз ни понадобилось.