Елена Анатольевна

Все же не перевелись таланты на русской земле.

Ой не перевелись…

Весь вечер хожу по квартире в своем новом платье от кутюр, словно по сцене после премьерного спектакля. Шелк приятно шуршит при каждом движении, напоминая аплодисменты. Вспоминаю свое выступление на свадьбе этих нелюдей — какой же это был триумф! Как эффектно я держала паузы, как мастерски владела аудиторией!

Подхожу к зеркалу в прихожей, поправляю слегка растрепавшиеся волосы. Да, годы берут свое, но харизма, настоящий артистический дар — это навсегда. Сегодня я это блестяще доказала.

Тошно немного, что опять придется брать в семью эту плебейку, но что ни сделаешь ради счастья сына. Материнская любовь требует самопожертвования. Роль матери драматическая, как роль Ниобеи в античной трагедии.

Он никогда не умел выбирать себе женщин. Сколько я ни пыталась знакомить его с достойными — дочерями моих подруг по театральному институту, племянницами влиятельных людей, ничего из этого не выходило.

Одна ему тощая рыбина с выпученными глазами. Другая — истеричка, которая закатывает сцены по любому поводу. Третья готовить не умеет, только пельмени из пачки да макароны.

Как будто в женщине главное — наличие жопы и неуемное желание стоять у плиты, как прислуга какая-то.

Нет, постоять у плиты и я могу — очень красиво и элегантно, ведь это у меня так хорошо получается. Принять изящную позу, помешать воду в кастрюльке деревянной ложкой. Но готовить всерьез — нет, увольте. Ненавижу это занятие! Стоишь, как дура, потеешь над плитой, еще и пропитываешься этой кухонной вонью насквозь — запах жареного лука, рыбы, специй. От этих ароматов невозможно избавиться, они въедаются в волосы, одежду.

Готовить — однозначно не мое. Но зато выступать на публике, строить интриги, манипулировать людьми, читать их, как открытую книгу… В этом я сильна как никто другой.

Обидно, правда, что после всех моих гениальных манипуляций Дима снова притащит эту дворняжку к нам в дом. Куда ж ему с ней теперь деваться-то? Небось, Бабаян уже выставил ее с хабалкой матерью за порог со всеми пожитками. А тут я — добрая свекровь, готовая принять и простить.

Да и полы в квартире давно не мыты, пыль на мебели толстым слоем лежит, а робот-пылесос вообще сломался на прошлой неделе. Надо бы новый покупать, но пусть лучше Тоня покупает. Поди не дура, отщипнула от своего Бабаяна порядком, пусть все в дом принесет.

Неспешно прохаживаюсь по гостиной, стараюсь, репетирую речь к тому моменту, когда мой сын робко постучится в дверь и попросится вернуться в мою квартиру с беременной женой.

«Дима, дорогой, я же твоя мать, неужели не прощу? Входи, Тонечка, входи. Не стесняйся…»

Наверное, я чересчур благородна по натуре, так и быть — не стану припоминать Тоне прошлые обиды. Сразу, во всяком случае… Дам ей освоиться, привыкнуть, почувствовать себя в безопасности. А уж тогда… Тогда можно будет и поставить на место эту выскочку.

Нервно постукиваю накрашенными ногтями по полированной столешнице на кухне, поглядываю на мобильный телефон, который отчего-то предательски молчит.

Что за сыновья пошли — никакого уважения к матери! Стараешься ради них, жертвуешь собой, рожаешь в страшных муках, потом воспитываешь тридцать лет подряд. А они даже не удосуживаются позвонить и сказать «спасибо».

Дима мог хотя бы эсэмэску сбросить, коротенько рассказать, как развиваются дела. Не каждый день матери устраивают такие грандиозные представления ради счастья своих детей.

Мне ведь так любопытно! Как же там дальше разворачивались события на этой проклятой свадьбе? А то я ушла на самом интересном месте. Скоро ли из ресторана выскочили Тонька с матерью? Поди, быстро их оттуда вышвырнули, небось еще и по шее надавали для острастки.

Я бы многое отдала, чтобы увидеть продолжение своими глазами.

Очень хочется узнать все до мельчайших подробностей, но главный источник информации почему-то запаздывает.

Уже скоро полночь стукнет, а от сына — ни слуху ни духу.

Молчок…

Не успеваю додумать эту обидную мысль до конца, как в прихожей раздается настойчивый звонок. Длинный, требовательный.

Приехал наконец-то! Ура!

Я так и знала, что он не удержится и примчится лично поблагодарить свою мудрую матушку за все, что она для него сделала.

Радостно подпрыгиваю на месте и семеню к двери на высоких каблуках.

Распахиваю дверь настежь, готовясь к материнским объятиям, и вижу на пороге своего Димочку. Причем не с пустыми руками!

В его объятиях покоится здоровенная картонная коробка, перевязанная ярко-красным атласным бантом. Коробка впечатляющих размеров — почти как чемодан.

— Димочка! — всплескиваю руками. — Какой же ты у меня молодец! Какой заботливый сын!

Радость переполняет материнское сердце до краев.

Значит, мой труд оценили по достоинству! Мой мальчик догадался сразу притащить подарок в знак благодарности.

А что же там может быть в такой большой коробке?

Может быть, те самые дизайнерские сапожки, на которые я скидывала ему ссылку позавчера? Правда, для сапожек коробка великовата… А может, шубку купил? Или новое платье от именитого кутюрье?

Но для одежды коробка больно тяжелая, Дима еле удерживает ее в руках.

— Мам, это тебе, — говорит он каким-то странным, глухим голосом.

Ставит коробку на пол в прихожей, начинает развязывать красивый бант. Ленточка падает на пол, он срывает крышку.

Морщу носик от разочарования.

Там в окружении мятой оберточной бумаги, лежит… бензопила. Старая, потертая, явно советских времен производства. На желтом корпусе красуется выцветшая надпись: «Дружба-4М».

— Дима… — растерянно начинаю я, — зачем же ты мне припер пилу? Еще и древняя какая-то, прямо как из музея. Я что, по-твоему, дровосек?

Сын поднимает на меня глаза, и я вздрагиваю. Никогда еще не видела в его взгляде столько холодной ярости.

— По-моему, ты коза, мама!

— Что-о-о-о?! — Мой голос взвивается до высоких нот, как у оперной дивы. — Да как ты смеешь! Как ты можешь так говорить со своей матерью! Я ради тебя столько сделала, столько сил положила…

— Сделала, ага! — зло усмехается Дима, поднимая пилу из коробки. — Теперь благодаря твоим гениальным действиям я остался и без жены, и без ребенка! Довольна результатом своих стараний?

Пила в его руках выглядит угрожающе, металл поблескивает в свете люстры.

— Постой, постой! — Размахиваю руками. — А ты ждал у ресторана, как я тебе велела? Алмаз же должен был выпнуть Тоню прямиком в твои объятия! Ты ее дождался? Встретил?

— Дождался! — рявкает Дима. — Стоял, как дурак, три часа у входа. Дождался, как они вышли под салюты и конфетти, держась за руки, сели в лимузин и укатили в медовый месяц!

У меня отвисает челюсть.

— Как это?.. Не может быть! Ты что-то путаешь! Я там такой грандиозный скандал устроила, такие сенсационные факты выложила… Все гости были в шоке!

— Ладно, мам, — обрывает меня Дима, проверяя что-то на корпусе пилы. — Мне некогда с тобой тут разговаривать. Еще надо успеть сделать пару важных дел.

— Каких таких дел? — недоумеваю я.

И тут начинает твориться форменное безумие.

Дима дергает за шнурок стартера, и пила оживает с оглушительным ревом. Звук такой громкий, что я инстинктивно закрываю уши ладонями. Хуже того, эта дрянь в его руках еще и бензином начинает вонять.

— Дима! Прекрати немедленно! — кричу я, но мой голос тонет в механическом рокоте. — Что ты делаешь?! Соседи подумают, что мы сошли с ума!

Но он и не думает прекращать.

— Раз я выплатил Тоне половину стоимости за все кредиты на обустройство твоей квартиры, — орет он, перекрикивая рев мотора, — то мне по закону принадлежит ровно половина имущества, купленного за эти деньги!

И с этими словами направляется в ванную комнату.

Я несусь за ним следом, как безумная, хватаю его за рукав:

— Димочка, остановись! Одумайся! Ты же мой сын!

Но он грубо отпихивает меня, и я чуть не падаю.

В ванной творится настоящий кошмар. Дима подносит ревущую пилу к дверцам душевой кабинки и начинает методично их распиливать. Стекло трескается и сыплется на кафельный пол. Брызги разлетаются во все стороны.

— Стиральную машину я тоже сам покупал! — приговаривает он, переходя к следующему объекту. — Значит, половина моя!

Звук пилы становится еще более пронзительным, когда зубья врезаются в металлический корпус стиралки. Искры сыплются фейерверком, пахнет жженым металлом и пластиком.

— Димочка, умоляю! — рыдаю я, пытаясь его остановить. — Что я соседям скажу?! Как я теперь буду жить?!

Но он меня словно не слышит. Одержимый безумной яростью, идет прямиком на кухню.

И здесь разворачивается настоящая вакханалия.

Дима принимается распиливать кухонный гарнитур — мою гордость, мою красоту, которая стоила целое состояние. Дверцы шкафчиков разлетаются в щепки, полки обрушиваются вместе с посудой.

Хрустальные бокалы, которые я берегла для особых случаев, разбиваются вдребезги. Фарфоровые тарелки из сервиза, доставшегося мне от бабушки, превращаются в груду осколков. Звон и грохот стоят невыносимые.

— Хватит! — надрываюсь я. — Прекрати это безумие!

Но Дима безжалостно продолжает свое черное дело. Столешница раскалывается пополам, ящики с крупами высыпаются на пол.

Наконец, справившись с разгромом, он торжественно водружает еще дымящуюся бензопилу на середину кухонного стола — единственного предмета мебели, который уцелел в этой катастрофе.

— Все! — орет он мне в лицо. — Нет у тебя больше сына! Не звони мне и не пиши! Никогда! Можешь считать, что я умер!

С этими словами он разворачивается и уходит, хлопнув дверью так, что я вздрагиваю.

Остаюсь одна посреди этого разгрома.

Медленно опускаюсь на чудом уцелевший стул, смотрю на злосчастную пилу и плачу. Слезы текут по щекам непрерывными потоками.

Так и сижу за столом почти всю ночь, пялюсь на уничтоженный кухонный гарнитур, на груды разбитой посуды, осколки прежней жизни.

Страшно даже представить, что мне самой придется все это убирать. Да и ладно бы только убирать. Но потом придется самой покупать новую мебель, посуду! А на какие деньги?

Я плачу, и небо плачет вместе со мной…

В окно начинает барабанить противный мелкий дождь. Конец ноября — погода пакостная, серая, промозглая, прямо как мое настроение.

Отчего-то вспоминается тот самый день в начале сентября, когда все это началось.

Тоня сидела напротив меня за этим же столом и несмело рассказывала про свою беременность. Помню, как светились ее глаза, как она держалась за живот…

Будто это было вчера, отчетливо вспоминаю свои тогдашние слова: «Милая моя, тебе придется избавиться от этого ребенка».

Лучше бы я тогда себе язык откусила…