Тоня

Сцену окружает толпа гостей, но я не вижу никого, кроме мужа.

По телу до сих пор бегут горячие мурашки от всех тех чудесных слов, что он мне сказал. Я и подумать не могла, что он так при всех признается. То, как он самозабвенно меня защищал, буквально рыча на родственников, убедило меня в том, что я за ним, как за каменной стеной.

Но больше всего меня тронуло его признание в том, почему он не подходил ко мне раньше, до того, как я ушла от Димы.

Я ведь и подумать не могла, что он хотел это сделать. И мог!

Не знаю, как отреагировала бы, попытайся он меня отбить у мужа, ведь всегда была верной. Но я не раз и не два за все время наших отношений с Алмазом задумывалась о том, почему он не пытался привлечь мое внимание раньше.

Мне слабо верилось, что причина была в моем замужестве. Ведь это не помешало ему жить со мной, хотя на бумаге я была женой другого мужчины.

По всему выходило, что я не беременная была ему не так сильно нужна, а оказывается, это он так меня оберегал. Не хотел, чтобы я страдала от его бесплодия. Считал себя недостаточно хорошим для меня… Значит, заботился обо мне и моих желаниях больше, чем о своих.

Бывает же такое.

Вскользь оброненные слова вдруг становятся самыми важными.

— Алмаз… — стону я на выдохе.

Он поворачивается ко мне. Свет прожекторов золотистыми бликами играет на его загорелом лице.

— Прости меня, Тонечка, что не послушал тебя, не сказал семье правду сразу. — Голос у него хриплый от сильных переживаний. — Надо было признаться раньше, чтобы никто не смел в тебя тыкать пальцем.

Мы, не сговариваясь, тянемся друг к другу. Почти касаемся губ — я уже чувствую его теплое дыхание на своем лице.

Но неожиданно откуда-то с задних столиков, где сидят дальние родственники со стороны Алмаза, слышится визгливый женский голос:

— Так и знала, что он неполноценный… То-то у него к тридцати пяти никаких детей!

Приглушенный гул разговоров мгновенно обрывается, словно кто-то выключил звук.

Я чувствую, как Алмаз напрягается. Мышцы на его руке под моей ладонью становятся твердыми, как сталь. Он резко оборачивается в сторону говорившей.

По залу идет волна шепотков, и тихих, и громких. Кто-то цокает языком с осуждением, кто-то нервно кашляет в кулак.

— Наира, ты что несешь? — восклицает мужской голос, кажется, это один из двоюродных братьев.

— А что, правда глаза колет? — не унимается та же женщина. — Небось, и жену-то взял только потому, что уже готовенького ребеночка принесла!

— Замолчи, стерва! — рычит кто-то другой.

— Сама неполноценная! — вторит женский голос. — У самой-то муж пьяница законченный!

— Не позорьтесь на людях! — кричит дядя Арсен, размахивая руками.

Меня оскорбляет не то, что обо мне говорят гадости, — к этому я уже успела привыкнуть за вечер. Меня бесит, что Алмаза, моего мужественного, сильного, благородного мужчину называют неполноценным. Как они смеют?!

Я действую почти на голых инстинктах, резким движением беру у Алмаза микрофон и говорю:

— Мой муж самый лучший, самый полноценный и самый нормальный. Идеальный мужчина для меня! И если кто-то думает иначе — у этого кого-то проблемы с головой.

Микрофон противно свистит от обратной связи, но мне плевать.

И тут начинается новая волна истерии.

На сцену, громко стуча каблуками по деревянным ступенькам, поднимается мама. Лицо у нее пунцовое от возмущения, глаза сверкают праведным гневом.

Она решительно забирает микрофон из моих рук и выступает:

— Отличный у меня зятек! Что это вы на него нападаете, сами, что ли, идеальные? Стыда у вас нет, совести нет! На свадьбе скандалить!

Я даже не успеваю заметить, как у сцены появляется Ашхен Ваановна вместе с сестрами Алмаза.

Свекровь выглядит грозно, как древняя богиня возмездия, — глаза горят, губы сжаты в тонкую линию. Она моментально забирает микрофон у моей мамы — та даже пискнуть не успевает — и своим громким, командным голосом вещает:

— Кто это тут говорит про моего сына плохое? Тебе, что ли, Наира, моего сына судить? У самой дочка ребенка в подоле принесла, а зять потом от всякой дряни лечился! И не тебе, Нана, моего Алмаза судить — сами дите усыновили, а всем сказали, что сами родили! Все про всех знаю, никто не идеальный! У всех тайны за семью печатями. Так что скидывайте ваши белые пальто, они вам не к лицу… А Тонечку мы в семью уже приняли, наша она! Дай бог им с Алмазом счастья и здоровья!

По залу прокатывается одобрительный гул. Кто-то даже хлопает в ладоши.

— Главное, любят друг друга! — это уже говорит в микрофон сестра Алмаза Карина. — А остальное — дело десятое. Счастья вам, ребята, большого и чистого!

— Правильно! — кричит Марине, размахивая платочком. — Любовь — это самое главное!

Очень скоро наша свадьба превращается в вечер открытого микрофона.

Словно плотину прорвало — сначала гости поочередно, стесняясь и запинаясь, выходят на сцену. Говорят про Алмаза хорошее, вспоминают, кому помогал деньгами, как решал чужие проблемы, каким красивым и умным ребенком рос, как благороден и честен.

— Помню, как Алмаз мне машину купил, когда моя сломалась, — рассказывает дядя Аветис, смущенно поправляя галстук. — Даже расписку брать не стал, сказал: «Когда сможешь, тогда и вернешь».

— А меня в больнице навещал, когда я лежала с сердцем, — всхлипывает тетя Сирануш. — Цветы приносил, фрукты. Как сын родной, заботился.

Атмосфера из враждебной трансформируется в теплую и душевную.

В воздухе снова пахнет праздником.

Кажется, все как один забывают про выступление Елены Анатольевны и снова переключаются на поздравления.

Те несколько человек, что осмелились критиковать Алмаза, теперь сидят красные как раки и старательно изучают содержимое своих тарелок.

Мы остаемся на свадьбе ровно столько, сколько требуют обычаи.

Танцуем первый танец молодых под медленную мелодию. Участвуем в конкурсах, которые устраивает ведущий, пытаясь загладить свою вину за недавний провал. Режем трехъярусный торт, украшенный сахарными лебедями.

Едва дожидаемся, когда наконец можно будет уйти.

Мне становится жарко и трепетно от шепота Алмаза мне в ухо:

— Все, отстрелялись, давай сбежим?

Однако сбежать нам не дают. Громко, с криками и пожеланиями счастья, провожают на улицу, где уже гремит салют.

Золотые и серебряные искры рассыпаются в темном небе, отражаясь в лужах после дневного дождя.

Мы с Алмазом под ручку идем к белому лимузину. Водитель в черной форме уже стоит рядом с открытой дверью.

Я обвожу прощальным взглядом веселых гостей, которые машут нам и кидают лепестки роз.

Неожиданно замечаю вдалеке, прямо под тусклым светом фонаря, одинокую фигуру в знакомой коричневой кожанке с белыми полосками.

Дима.

Он стоит, прислонившись спиной к столбу, и грустно-грустно на меня смотрит. Лицо его плохо видно в полумраке, но я чувствую этот взгляд всей кожей.

Алмазу требуется пара секунд, чтобы понять, на кого я смотрю.

Вижу, как у мужа моментально сжимаются кулаки, как напрягается его спина.

— Это он подговорил свою мамашу устроить диверсию! Он! — Голос мужа становится опасно тихим. — Ну я ему сейчас покажу…

Едва успеваю перехватить его за локоть, маню к себе и говорю на ухо, стараясь перекрыть новый залп салюта:

— Не надо Алмаз, не марай руки. Бог им судья.

Дима со своей матерью совершили подлость, да.

Но по итогу не разбили нашу пару, а лишь сильнее сплотили. И теперь благодаря выступлению бывшей свекрови мы с Алмазом вступаем в новую жизнь без тайн.

Свободные от секретов и прошлых отношений.

Счастливые и влюбленные.

Осталось только ляльку дождаться и узнать, кто же будет, девочка или мальчик?