Алмаз

Я стою на этой проклятой сцене, слушаю громогласные речи дяди Арсена и Алибека. Успокоить их невозможно, я даже слова вставить не могу — они то и дело перебивают друг друга, размахивая руками, словно базарные торговцы.

И тут дядя Арсен произносит судьбоносную фразу:

— Она лишняя в нашей семье!

При этом тычет костлявым пальцем куда-то в сторону выхода.

Я медленно поворачиваюсь туда и вижу Тоню.

Моя жена стоит под ручку с матерью, та то ли поддерживает ее, то ли, наоборот, опирается на дочь. Цветом лица Тоня почти сравнялась со своим белым платьем.

А ее взгляд…

Он прошивает меня насквозь.

В нем столько боли, столько глубокой обиды, что мне становится трудно дышать.

Родственники продолжают громогласно ее обвинять во всех смертных грехах — их голоса сливаются в какофонию. Их не перекричишь, ведь глотки луженые.

— Обманщица! — визжит тетя Роза.

— Аферистка! — вторит ей кто-то с дальних столиков.

— Позор семье!

А в чем, черт возьми, виновата Тоня?

Ни в чем!

И я прямо сейчас своим бездействием ее предаю.

Похоже, она уже и не надеется ни на что. Плечи поникли, голова опущена — моя гордая, сильная Тоня сломлена. А я стою как истукан и позволяю этой своре растерзать единственную женщину, которую люблю.

Мир вокруг меня будто останавливается, звуки приглушаются, и я наблюдаю кадр за кадром, как Тоня вместе с матерью поворачивается к выходу.

Если сейчас уйдет, хрен я ее верну.

А как жить без нее? Я не представляю.

— Тоня, стой! — рычу, срывая голос. — Да стой же ты!

Я спрыгиваю со сцены. Игнорирую дядьев, которые пытаются меня удержать за рукава пиджака, их возмущенные крики:

— Алмаз, ты что творишь?!

— Одумайся, племянник!

— Не позорь фамилию!

В несколько широких прыжков преодолеваю разделяющее нас расстояние, расталкивая застывших на месте гостей.

Хватаю Тоню за руку и говорю с чувством:

— Пойдем со мной!

Она поднимает на меня заплаканные глаза.

— Ты же сказал, конец…

— Ты моя жена… Пойдем со мной!

Что-то в моих глазах, в интонации заставляет Тоню довериться. Она неуверенно, словно в трансе, вкладывает холодную ладонь в мою протянутую руку.

Веду ее прямиком к сцене через толпу ошалевших родственников. На глазах у всей родни поднимаю ее на возвышение, придерживая под локоть. Запрыгиваю туда сам.

Затем мерю дядьев убийственным взглядом и рявкаю на максимальном уровне громкости:

— Уйдите со сцены! Дайте мне сказать!

Алибек и Арсен замирают с открытыми ртами, явно не ожидая такого напора. Потом медленно, недовольно буркая что-то себе под нос, спускаются вниз.

Вырываю из рук ведущего микрофон — пластик теплый от его вспотевших ладоней. Парень в блестящем костюме выглядит так, словно готов провалиться сквозь землю. Туда ему и дорога после того, что сделал.

— Прошу всех успокоиться! — Мой голос разносится по залу через колонки. — Всех! И за дальними столиками тоже!

Жду, когда в зале наконец станет тихо. Постепенно гул голосов стихает, остается только шелест одежды да приглушенное покашливание. Где-то звякает упавшая вилка.

Бросаю взгляд на Тоню — она стоит рядом, обхватив себя руками, такая расстроенная, что страшно смотреть.

Беру ее за руку, оборачиваюсь к гостям и говорю во всеуслышание:

— Здесь полчаса назад выступала бывшая свекровь моей жены. Поганая женщина, подлая и мерзкая…

Выкрики из зала не заставляют себя ждать:

— Только не говори, что она соврала!

— Я сам лично, своими глазами видел тест ДНК!

Набираю в грудь побольше воздуха и продолжаю:

— Бывшая свекровь Тони сказала правду. Ребенок действительно от бывшего мужа. Он не мой. Вот только я об этом с самого начала знал!

Наконец наступает тот момент, когда в зале действительно воцаряется мертвая тишина. Воздух аж звенит от нарастающего напряжения.

Замирают все гости — кто-то стоит возле сцены с вытянутой шеей, кто-то до сих пор сидит на своем месте, забыв закрыть рот. Даже официанты застыли с подносами в руках.

Слушают все, причем с таким выражением лиц, словно я объявил о конце света.

— Тоня сказала мне, что беременна, в первый же вечер наших отношений, — продолжаю громко и четко. — Как вы знаете, своих детей у меня нет, и я принял ее с плодом под сердцем. Потому что люблю ее, и мне плевать, какая ДНК у нашего малыша. Он наш, и точка.

В этот момент раздается горький надрывный вопль матери, которая до того сидела на месте, прибитая новостями:

— Да что ж это делается… Она ему ребенка в подоле принесла, а он — люблю, не могу… А я ей так верила, как родной дочери… — Голос у нее срывается. — Передок у нее какой-то особенный, что ли, раз ты ее так любишь?!

Ее последний выкрик прокатывается по залу, и несколько женщин ахают, прикрывая рты ладонями.

— Не смей оскорблять мою жену! — чеканю строго.

И моментально нарываюсь на полный праведного гнева взгляд матери.

На остальных мне по большому счету плевать. Сестры примут любой мой выбор — они давно взрослые, живут своей жизнью. А другие родственники посудачат месяц-другой и забудут. В крайнем случае я проживу без их одобрения.

Но мать…

Она же сожрет Тоню без соли и перца за нашу общую ложь. Превратит жизнь в ад постоянными упреками, подколками, сравнениями с «нормальными» женами.

И я решаюсь на тот самый шаг, после которого дороги назад не будет.

— Я бесплоден, мама… — Мой голос звучит глухо, словно из-под земли. — Да, дорогие родственники, вы не ослышались. Коль уж дошло до того, что вы готовы живьем сожрать мою жену за то, что она носит чужого ребенка, знайте всю правду. Я не могу ей сделать своего. Именно поэтому у меня за три брака ни с одной женой не случилось потомства.

Тишина стоит такая, что кажется, все слышат биение моего сердца.

А через секунду по залу прокатывается волна ахов, вздохов, шепота. Кто-то всхлипывает.

Мать медленно поднимается со своего места, лицо у нее мертвенно-белое, глаза полны слез.

— Сынок… — всхлипывает она. — Как же так?

Сестра Карина тоже встает, прижав руку к груди, муж поддерживает ее за плечи. Марине плачет.

Да, дорогие родственники, вот он каков, ваш Алмаз. Дефектный, неполноценный. Настоящий позор семьи.

Я многие годы страшился, что все узнают. Будут тыкать пальцами и рассуждать о том, что я не мужик.

Но сейчас почему-то не страшно, я, наоборот, чувствую себя увереннее.

Пусть судачат, перемывают мне кости хоть до скончания века. Пусть…

Это уже неважно. Важно, что моя жена со мной.

— Я приметил Тоню сразу, — продолжаю, чувствуя, как она сжимает мою руку. — Многие из вас знают, что она работает в моей фирме. В первый же день знакомства понял, что она особенная. Такая живая, искренняя, без этой вычурной показухи. Но что я мог ей предложить тогда? Брак без детей? Молодой цветущей девушке, которая так любит жизнь… Я молча наблюдал со стороны, как она живет с другим, отрезал все надежды. Но однажды поздним вечером нашел ее в офисе, рыдающую и беременную. Муж хотел отправить ее на аборт, угрожал выгнать из дома. И я забрал ее к себе. Что это, как не судьба?

По залу прокатывается новая волна ахов и вздохов. Несколько женщин вытирают глаза платочками. Мужчины переминаются с ноги на ногу, не зная, куда девать взгляды.

— Моя жена для меня самая лучшая, самая любимая, — говорю, поворачиваясь к Тоне. Слезы катятся по ее щекам, но губы трогает робкая улыбка. — И мы очень ждем этого ребенка. Нашего ребенка.

Я снова делаю паузу, чтобы обвести всех тяжелым взглядом.

— А если кто-то все еще считает мою жену лишней в нашей семье — выход там, — указываю на дверь зала ресторана.

Но никто не выходит.