Гарриет

Нолан, к моему полному и абсолютному изумлению — отлично танцует.

— Что? — спрашивает он на нашем третьем круге по танцполу, шаги у него плавные, его бедро на миг прижимается между моих, прежде чем он снова изящно разворачивает меня.

Мне кажется, будто мы парим, плывём на облаке над всей этой вечеринкой. Его ладонь опускается на полсантиметра ниже по изгибу моей задницы, а губы оказываются рядом с моими, пока мы кружимся и кружимся. Вероятно, для танца на праздничном балу моих родителей это уже слишком, но мне всё равно.

Вот так, мне казалось, должна была ощущаться его магия. Искра в груди, вспыхивающая ярче каждый раз, когда в уголках его глаз появляются морщинки. Покалывание в ладонях, когда его нос скользит по моей щеке. Я закрываю глаза и выдыхаю, позволяя ему вести.

Невесомость в голове и сердце. Полное и абсолютное доверие, что он держит меня. Что бы ни случилось.

Нолан делает аккуратный шаг в сторону и вытягивает руку, резко выводя меня наружу и закручивая обратно, как волчок на нитке. Я упираюсь ему в грудь с тихим «уф», и он снова уводит нас в сторону, мои волосы взлетают вокруг плеч.

— Ты смотришь на меня так, будто я только что вытащил полностью украшенную ёлку из собственной задницы, — говорит он с лукавой улыбкой.

— Это… то, что ты умеешь?

— Возможно, тебя шокирует, но я ни разу не пробовал этот конкретный трюк.

Я задумываюсь.

— Теперь я не могу перестать об этом думать.

— Может, позже, — он смеётся и скользит пальцами по моей щеке. — Откуда у тебя это выражение лица?

— Ты хорошо танцуешь, — объясняю я. — И мне весело. И то и другое — неожиданно.

Его улыбка становится наиграно обиженной.

— Тут где-то прячется оскорбление.

— Прошу, — я смотрю на него. — Ты забываешь, что я видела тебя на коньках.

— Справедливо.

Мы делаем ещё один круг по танцполу, и я позволяю себе расслабиться в его объятиях. Он смотрит на меня мягким взглядом.

— А ты обычно, что делаешь? — спрашивает он. — На таких мероприятиях?

— Обычно я стою возле кухни и жду, когда вынесут закуски.

Я хмурюсь через его плечо на мать, стоящую в центре группы столиков. С того провального приветствия она на меня не смотрела, хотя я уверена, позже она найдёт меня в каком-нибудь тёмном углу, чтобы сообщить о моих недостатках. Я пришла с несогласованным спутником, надела фиолетовое и оставила волосы кудрявыми? Я могла бы с тем же успехом поджечь шторы и угнать гольф-кар.

Может, и правда поджечь шторы и угнать гольф-кар. Может, мы ещё успеем поджечь шторы и угнать гольф-кар.

— Не знаю, — продолжаю я. — Обычно я стараюсь спрятаться.

Я никогда не чувствовала себя здесь желанной, поэтому обычно нахожу место, где можно затаиться. Не привлекаю внимания. А отрабатываю положенные три часа семейного времени в год, а потом иду домой и ем пиццу на вынос на диване, в пижаме.

Я снова чувствую этот чужой всплеск злости, как утром. Почему я так делаю? Что я сделала, чтобы заслужить такое отношение от своей семьи? От людей, которые должны любить меня несмотря ни на что.

Нолан прав. Я не злодей в своей истории. Даже близко нет.

— Не знаю, почему я так делаю, — шепчу я, чувствуя, как подступают горячие слёзы. — Думаю, мне проще, когда я делаю то, чего от меня ждут. Таков мой способ загладить все остальные разочарования. Наверное, это даёт мне надежду, что они могут передумать. Но, может, мне стоит отпустить. Я не счастлива, и никто больше тоже. Кажется, я устала прятаться в углу и есть канапе.

Глаза Нолана вспыхивают в мерцающем свете, а затем темнеют, становясь сосредоточенными.

— Сегодня мы не прячемся.

Мои губы приподнимаются в улыбке.

— Нет, — говорю я. — Сегодня — нет.

— Хорошо, — бормочет он.

Это слово оседает низко в животе, сжимая его. Я, может, и отучаюсь искать одобрения у других, но мне всё ещё нравится знать, когда я порадовала Нолана.

Очень нравится.

Нолан смотрит на меня тёмными глазами, его большой палец снова намеренно скользит по обнажённой коже моей спины. Я представляю, как этот палец двигается во мне с той же осознанной медлительностью. Как скользит в мой рот и прижимается к языку. Как медленно и грубо движется между моих ног, моё красивое фиолетовое платье задрано по бёдрам, а тонкое бельё болтается на одной щиколотке.

— О чём ты сейчас думаешь? — низко гремит голос Нолана.

«О тебе, на коленях между моих бёдер в укромной нише. О твоей руке, сжимающей ткань моей юбки, и моей — в твоих волосах».

— Ни о чём, — выдыхаю я, пытаясь моргнуть, чтобы прогнать образ. — Почему ты спрашиваешь?

— У тебя щёки розовые.

— Ты сам сказал, что у меня всегда розовые щёки.

— Не такие, — говорит он. — Такие у тебя, когда мой рот на тебе.

— Нолан, — шепчу я, не зная, хочу ли я, чтобы он остановился или продолжил.

Струнный квартет берёт последние затяжные ноты, и мы замедляемся, останавливаясь у края танцпола. Он подносит мою руку ко рту и целует костяшки.

— Давай возьмём выпить. А потом, может, я смогу убедить тебя рассказать мне о тех грязных маленьких мыслях, что появились у тебя в голове.

— У меня нет грязных мыслей, — вру я.

Его ухмылка всего на пару оттенков не дотягивает до самодовольной.

— Конечно.

Я уже собираюсь выдать очередное отрицание, когда за его плечом моё внимание привлекает знакомая светлая голова. Улыбка застывает на моём лице, прежде чем треснуть ровно посередине.

На другом краю танцпола Саманта стоит у стола с ледяной скульптурой и разговаривает с мужчиной в синем бархатном смокинге. Она изящно жестикулирует, он смеётся. Меня поражает, как естественно она выглядит. Как расслабленно. Всё это время я пряталась по углам, а Саманта шествовала по центру зала.

«Где я свернула не туда? Когда я стала тем человеком, которого так легко выбросить из жизни?»

— Я вижу свою сестру, — тихо говорю я Нолану, сердце колотится в предвкушении. Я сказала Нолану, что мы сегодня не прячемся, и я это имела в виду. — Я пойду, поговорю с ней.

— Я тебе нужен?

Он спрашивает тихо, искренне, и у меня сердце запинается само о себя. Я могла бы сказать Нолану, что для этого разговора мне нужна тарелка, доверху наполненная изысканным бри, и он бы без лишних слов исчез у сырного стола. Никто и никогда не заботился обо мне так, как Нолан. И я не уверена, что кто-нибудь ещё когда-нибудь будет.

Я качаю головой, потом поднимаюсь на носочки и прижимаюсь губами к его губам. Поцелуй короткий и целомудренный, но он тянется за моими губами, одной рукой мягко обхватывая затылок, удерживая меня рядом. Он прижимает наши лбы друг к другу, легко задевая мой нос своим.

Невозможно мило, и сердце снова делает кульбит в груди.

— Я буду у бара. Дай знак, если понадоблюсь.

— Какой знак?

Он задумывается.

— Ты умеешь изображать птичий крик?

Я улыбаюсь.

— Я бы попросила тебя показать, но мне немного страшно, что может случиться.

В его глазах вспыхивает веселье.

— Тогда пусть будет сюрприз, — он хлопает меня по боку, направляя в сторону сестры. — Я буду за тобой приглядывать.

— Спасибо.

Я делаю два шага вперёд, чувствуя себя смелой, потом оборачиваюсь, чувствуя себя честной.

— И спасибо, что ты здесь. Я, правда, рада, что ты сегодня постучал в мою дверь.

Выражение лица Нолана смягчается.

— Я рад быть здесь, — он слегка подталкивает меня. — Иди. Только не оставляй меня одного с волками надолго.

Я юркаю прочь, пока не начала сомневаться, подходя к Саманте как раз в тот момент, когда мужчина, с которым она разговаривала, отходит. На ней длинное платье А-силуэта, разумеется, тёмно-синее, волосы стянуты в гладкий хвост. Её внимание цепляется за меня и замирает, осознание доходит не сразу.

Её глаза расширяются.

— Не так уж много времени прошло с нашей последней встречи, — говорю я, подходя ближе и борясь с желанием поправить юбку.

Две недели назад я бы чувствовала себя рядом с ней «до» на фоне её «после» — ощущением собственной неполноценности, с которым я боролась почти всю жизнь.

Но не сегодня.

Может, дело в платье, а может — в эйфории от того, что меня кружил по танцполу мужчина, которому я небезразлична, а может — в тяжёлом, защищающем ощущении взгляда Нолана на моих обнажённых плечах… но единственное, что я чувствую — низкое гудение раздражения. Я до смерти устала выпрашивать крохи привязанности. Не теперь, когда я знаю, что её можно отдавать так свободно.

— Почти год, — говорит Саманта, её голос ровный. Она изучает мои волосы, размышляя, её идеально очерченные, карамельного цвета брови сходятся. — Весной, кажется?

— Похоже на то.

— Ну, ты отлично выглядишь, — улыбка Саманты натянутая. — Платье, конечно, впечатляющее.

— Да, оно хорошее, — коротко смеюсь я. — Мы, правда собираемся этим заниматься, Сэм?

Она ставит пустой бокал из-под шампанского.

— Чем?

— Мы, правда, будем вести светскую болтовню? Мы? — я делаю шаг ближе, стараясь держать голос тихим. Старые привычки умирают тяжело, а конфронтация и так даётся мне нелегко. Я не хочу устраивать сцену, пока мы можем спокойно поговорить. — Ты почти не разговариваешь со мной уже несколько месяцев. Ты не отвечаешь на сообщения и не берёшь трубку. Что происходит?

— Я была занята на работе, — отвечает она, почти не встречаясь со мной взглядом. — Мне увеличили нагрузку, и я курирую новую группу по специальным интересам в отделе корпоративного права. Куча работы, Гарриет. Ничего личного.

Лёд образовывается у основания горла. «Ничего личного». А должно быть личным. Я хочу, чтобы это было личным.

— Звучит здорово, Сэм, но… — я провожу зубами по нижней губе, решая, хочу ли надавить. — Из-за этого ты отдалилась? Из-за работы?

Её строгий вид даёт трещину, обнажая что-то мягкое и ранимое. Но затем исчезает, снова становясь холодной и безразличной. Она так похожа на нашу мать, что мне хочется плакать.

— Я не отдалилась, Гарриет. Я просто занята.

— Не делай так, — говорю я. — Не заставляй меня выглядеть так, будто я всё это выдумываю. Ты меня избегала.

— Я же сказала, корпо…

— Корпоративное право, знаю, — я тяжело сглатываю и заставляю себя быть смелой. — Но я хочу говорить с тобой, Сэм. Не о работе. Я знаю, у нас был тот спор, но я никогда не хотела, чтобы ты отстранялась.

Я показала ей крошечный осколок того, что прячу от всех остальных, и она наказала меня за это. Она до сих пор наказывает меня за это.

— В этом-то и проблема, Гарриет.

— В чём?

— Когда я рассказываю тебе о работе, я рассказываю о себе, — её взгляд снова ускользает, и мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, куда именно. Мама и папа держат в центре зала, гости тянутся к ним, как мотыльки к огню. — У меня сейчас всё очень хорошо, и мне комфортно. Я не хочу всё испортить.

— Испортить, — тупо повторяю я.

Саманта берёт новый бокал шампанского у проходящего мимо официанта.

— Я на хорошем месте. Мне не нужна семейная драма, чтобы отвлекаться от своих целей.

Смех застревает у меня в горле.

— А, понятно. Ты не хочешь, чтобы я всё испортила.

Она раздражённо качает головой.

— Я не это имела в виду.

— Именно это, — отвечаю я, изо всех сил стараясь удержать голос под контролем. — Именно это ты и имела в виду. Всё, что я когда-либо делала — старалась быть ровно тем, что нужно всем. В итоге семья относится ко мне так, будто я катастрофа. Не понимаю, что я сделала.

Румянец заливает её щёки.

— Ты, правда, думаешь, что старалась, Гарриет? Ты наткнулась на одно препятствие и всё выбросила. Ты даже не представляешь, через что мне пришлось пройти, пытаясь сгладить ущерб, который ты нанесла.

Я отворачиваюсь, чувствуя себя так, будто меня ударили. Это было не одно препятствие. Постоянное несоответствие. Я выбрала собственное счастье, а не разрушение какого-то ложного наследия. Если бы она знала меня так, как я думала, она бы увидела.

Я сглатываю, с трудом встречаясь со взглядом Саманты.

— А потом ты выбросила меня из жизни, когда я больше не смогла притворяться. Не хотелось раскачивать лодку с мамой и папой, да?

Я месяцами пыталась построить мост между нами, но тянулась только я. Иногда мосты не предназначены для восстановления. Мысль о том, что, пытаясь наладить наши отношения, я делала ей хуже, невыносима. Моя мать считала меня эгоистичной и жестокой годами. Полагаю, она не единственная.

Именно то, что я говорила тёте Матильде. Я не вписываюсь.

Я никогда не вписывалась. Может, мне стоит перестать пытаться.

— Неважно, — тихо говорю я, уже выискивая взглядом Нолана в толпе. Квартет как раз начал что-то, очень похожее на «Santa Tell Me» Арианы Гранде, и на танцполе пугающе много юристов пенсионного возраста, которые откровенно трутся друг о друга. — Нам не обязательно это обсуждать, — говорю я. — Мы можем… мы можем вообще не разговаривать.

Я замечаю его, с грозным выражением лица, на противоположной стороне бара, не там, где он обещал быть.

И снова встречаюсь взглядом с Самантой, и злость покидает меня резким рывком. Остаётся только усталость. Я заставляю себя улыбнуться.

— Я, правда, рада за тебя, Сэм. И желаю тебе всего самого лучшего.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но Саманта хватает меня за руку.

— Гарриет, подожди.

Сердце делает в груди обнадёживающий скачок.

— Семейное фото будет через несколько минут. Мама захочет, чтобы ты осталась.

Я моргаю, и надежда превращается в пепел.

— Точно, — говорю я. Как я могла забыть? Любимое представление моей матери за вечер. Когда она художественно расставляет нас перед рождественской ёлкой и продевает руку под мою, притворяясь, будто никогда в жизни не была счастливее. — Я подойду туда.

Маска Саманты соскальзывает.

— Гарриет, — говорит она снова, но тут же имя звучит громче и с куда большим ядом в шести метрах позади меня.

— Гарриет, — шипит моя мать, маршируя по танцполу на шпильках. Она вежливо улыбается каждому, мимо кого проходит, но мне не достается, ни капли доброты. Она обхватывает пальцами мою руку и тянет меня к себе. — Где, скажи на милость, ты нашла этого мужчину и почему он здесь?

Моё внимание мечется через её плечо к Нолану, растерянному. Наши взгляды встречаются, и его брови сходятся в тяжёлую линию. Он делает глоток своего напитка, затем отставляет бокал и медленно направляется ко мне.

— Я тебе говорила. Он мой друг.

Я думала, Нолан сможет уклониться от вопросов с помощью какого-нибудь призрачного дымового занавеса, который всегда его окружает. Но моя мать полностью сосредоточена на его присутствии. Полагаю, это ещё одна из вещей, которые для него меняются.

Лицо матери искажается.

— Он грубиян, вот кто он. Ты знаешь, что он мне сказал?

Во мне вспыхивает горячая, защитная раздражённость. Что бы Нолан ни сказал, я ни секунды не сомневаюсь, что она это заслужила или сама спровоцировала. Я выдёргиваю руку из её хватки.

— Мне всё равно, что он сказал.

Она разевает рот. Я никогда в жизни не огрызалась на мать.

Странно… освобождает.

— Что за тон такой?

— Мой тон. Мои волосы. Моё платье. Мой спутник. Есть ещё какие-нибудь прегрешения, которые ты хотела бы добавить в список на сегодня?

Она отшатывается, оскорблённая.

— Что на тебя нашло?

Я думаю о маленькой девочке с деревянной лодочкой, крепко зажатой в кулаке. Впервые в жизни мне кажется, что на меня нашла я сама.

— Всё в порядке? — спрашивает Нолан, подходя ко мне и кладя руку на привычное место у меня на пояснице.

Я пытаюсь заземлиться. Я пришла сюда не ссориться. Пришла не устраивать сцену.

Я пришла, потому что думала, что держу дверь открытой, но петли отвалились уже давно. Нет смысла строить отношения с людьми, которым они не нужны.

— Всё нормально, — говорю я, уставшая до самых костей. — Ты как?

Часть напряжения сходит с его лица.

— Всё хорошо, любовь моя. Готова ехать домой?

Любовь. Дом. Эти слова звучат как желание, загаданное на падающую звезду. Мне хочется обхватить их пальцами и вжать в кожу, чтобы, когда он исчезнет, и я останусь одна, я могла помнить, каково это — быть обожаемой. Пусть даже совсем недолго.

— Да, — я слабо улыбаюсь. — Поехали домой.

— Абсолютно нет, — вмешивается моя мать, снова хватая меня за запястье. Не знаю, хочет ли она удержать меня силой или просто требует внимания. В любом случае это совершенно не в её характере. Ногти впиваются мне в кожу. — Мы ещё не сделали семейное фото.

Лицо Нолана темнеет.

— Советую вам убрать от неё руки.

— А я советую вам держать своё мнение при себе, когда речь идёт о моей дочери, — в глазах матери вспыхивает эмоция, ещё одна трещина в её привычной сдержанности. — Полагаю, за один вечер вы и так сказали более чем достаточно.

Я вырываюсь из её хватки, накрывая ладонью полумесяцы следов. У меня были небольшие ожидания, но этот вечер оказался катастрофой. Всё пошло не так, как я думала.

И всё же трудно переживать о том, что подумает обо мне семья, когда я и так знаю — они думают худшее. Почему бы не попробовать что-то новое? Почему бы не попробовать… не стараться?

— Что ты ей сказал? — спрашиваю я Нолана.

— Он назвал меня дурой, — торопливо отвечает мать. — Никогда в жизни со мной так не…

— Я сказал, что она поступает глупо, — поправляет Нолан, не сводя с меня взгляда. — Я сказал, что она глупо распоряжается невероятной привилегией — быть любимой тобой, предпочитая вместо этого критику, — его взгляд резко взмывает к моей матери и задерживается. — Именно это я сказал. Слово в слово.

Мать сокращает расстояние между ними наполовину, подходя так близко, как это вообще позволительно в высшем обществе Аннаполиса.

— И что даёт тебе право говорить такие вещи? Ты ничего не знаешь о наших отношениях.

— Я знаю достаточно, — просто отвечает он.

Он видел достаточно.

Я кладу ладонь ему на грудь. Я боюсь, что если слишком пристально вглядеться в то, что он только что сказал, я разорвусь по швам прямо здесь, у края танцпола.

Никто никогда не защищал меня.

— Я хочу домой, — говорю я, голос напряжён.

Он кивает, переводя взгляд между мной и моей матерью.

— Если ты уверена.

— Уверена.

Я тяжело сглатываю и касаюсь дрожащей рукой щеки. Лицо онемело. Пальцы холодные. В ушах гудит всё громче, по мере того как давление в груди растёт и растёт. Я стою на краю чего-то. Вот-вот подрежу себе крылья и посмотрю, как далеко упаду. — Ты не мог бы взять моё пальто? — прошу я. — Я встречу тебя у двери.

Он выглядит так, будто хочет возразить. Я сжимаю его руку.

— Пожалуйста, — добавляю я.

— Да, хорошо, — говорит он.

Нолан задерживается ещё на мгновение, затем наклоняется вперёд и касается губами места прямо над моим ухом. Его магия скользит по моей шее в утешении, легче его прикосновения и вдвое теплее.

— Я буду ждать.

— Мы всё ещё не сделали фотографию, — говорит моя мать, тщательно сохраняя нейтральное выражение лица, пока Нолан пробирается через танцпол. «Вальс цветов» из «Щелкунчика» лениво звучит вокруг нас, и я едва не смеюсь. Я чувствую себя цветком. Чем-то хрупким, тянущимся к свету на дрожащем стебле. Вечно так отчаянно старающимся быть замеченным. Расти. Собраться в букет и расцвести.

Я чертовски устала.

— Думаю, в этом году я пропущу фотосессию, — говорю я ей, изо всех сил стараясь стоять на своём.

Даже зная, что это правильно, это всё равно трудно, и сердце с головой кричат мне сгладить углы. Исправить всё. Сделать всем остальным удобно. Я подавляю это чувство и сжимаю руки в кулаки.

— Я знаю, что в жизни делала выборы, с которыми ты не соглашалась, но мне нравится то, что я для себя выбрала. Ничего страшного, если ты не хочешь быть частью этого, но не делай из меня ужасного человека только потому, что я выбрала нечто иное, чем ты хотела. Я устала от того, что меня принижают за какой-то воображаемый грех. Я устала выпрашивать твоё внимание. Я так стараюсь, и ради чего? Ты даже не замечаешь. Я бы хотела, чтобы ты была со мной честна, вместо того чтобы… — я жестом обвожу вокруг нас вычурный банкетный зал. — Вот этого всего.

Весь этот танец с бубнами. Бессмысленная надежда, что я каким-то образом смогу превратить себя в человека, которого моя семья полюбит. Что при достаточном давлении и позитивном мышлении я смогу подавить все свои странности и причуды и стать кем-то, кем они будут гордиться. Что мне не хватает всего одного удачного начала разговора, чтобы вписаться.

— Полагаю, во всём виновата я, да? — на её лице появляется скучающее выражение. — Я ужасная мать? Я сделала это с тобой? Твоя тётя Матильда — никогда с тобой так не поступала. Так?

Сердце переворачивается у меня в груди, разочарование сжимает этот жизненно важный орган кулаком. Я говорю максимально честно, как никогда в жизни, а она всё равно не слушает.

Я бросаю быстрый взгляд на Саманту, но та прожигает взглядом свои идеально уместные шпильки. В этом разговоре я одна, как и всегда.

— Я никого не обвиняю, — говорю я так терпеливо, как только могу. — Я делюсь тем, что чувствую.

— Ты слишком чувствительная, — огрызается мать.

— Значит, чувствительная, — отвечаю. — Я чувствительная, мягкосердечная, эмоциональная и, вероятно, ещё и хрупкая. Я плачу над грустными видео, и всё время извиняюсь, чаще всего по причинам, которые сама не могу сформулировать. Я никогда не хотела быть юристом. Ненавижу споры. Этот разговор сейчас убивает меня, потому что мне просто хочется дать тебе то, чего ты от меня хочешь, лишь бы это чувство в центре груди исчезло.

Мои руки сжимаются в кулаки, слова срываются всё быстрее.

— Так что да. Мне не всё равно слишком сильно. Мне всегда было не всё равно слишком сильно. Я безответственная. Я ем торт на завтрак. Я кормлю кота соседа, а мои пластыри обычно с какой-нибудь диснеевской принцессой. Я яркая и сентиментальная, и я… мне это в себе нравится. Мне нравится моя захламлённая лавка и мой крошечный дом, наполненный вещами, которые делают меня счастливой. Мне нравятся мои волосы, когда они кудрявые. Мне нравится это платье. И мне нравится тот мужчина, который терпеливо ждёт меня у двери, несмотря на то, что, я уверена, это была откровенная попытка его прогнать, — я делаю глубокий вдох и расправляю плечи. — Вот кто я такая. Я этим горжусь. Ты можешь выбрать — быть рядом или нет. Но теперь это твой выбор. Я больше не буду пытаться.

Моя мать сжимает челюсть.

— Если ты сейчас выйдешь за эту дверь, другого шанса у тебя не будет.

Я натянуто улыбаюсь. Когда-то это заявление, наверное, уничтожило бы меня. Но теперь?

Я наклоняюсь вперёд и быстро целую мать в щёку. Мне не нужен ещё один шанс заставлять кого-то любить меня.

— Думаю, меня это устраивает.