Нолан

Я не сказал Гарриет о компасе.

Я собирался рассказать ей сегодня вечером, но потом она открыла дверь, одетая в тёмно-фиолетовое платье, выглядя одновременно разрушительной надеждой и болью, и я не смог.

«Ты будешь не единственной, кто понесёт последствия».

Последствия. Временные линии. Воспоминания и тайны, и магия, вышедшая из-под контроля. Всё меняется. Мне бы следовало вцепиться в эту возможность обеими руками, рваться прочь, куда угодно, лишь бы не здесь.

Но вместо этого я иду по аккуратно вымощенной кирпичной дорожке к слабо подсвеченному особняку в колониальном стиле, из распахнутых дверей которого льётся рождественская музыка. Сегодня я решил быть эгоистом. Я позволяю себе этот вечер с Гарриет. Я не буду думать о последствиях, тяжёлым грузом нависающих надо мной. Сегодня я хочу притвориться. Я хочу быть с ней.

Шины машины хрустят по гравийной подъездной дороге, каблуки Гарриет цокают по дорожке.

— Ты мог бы идти рядом со мной, знаешь ли, — говорит она через плечо, бросая на меня понимающий взгляд.

Заметная перемена по сравнению с хмурым выражением, которое держалось на её лице всю дорогу сюда, когда её плечи всё сильнее и сильнее напрягались, пока она не стала похожа на что-то высеченное из камня.

Я с одобрением веду взглядом по изгибу её бёдер.

— Мне нравится вид отсюда.

Она смеётся, а потом тянется назад, обвивает пальцами моё запястье и тянет. Мы достаточно близко к воде, чтобы лёгкий ветерок приподнимал край её пальто, обёрнутого вокруг неё, словно броня цвета сахарной ваты. Она настояла припарковаться у маленькой церкви вниз по улице, пошутив про быстрый побег, вместо того чтобы ждать парковщика. Но потом её челюсть сжалась, в глазах появилось стеклянное, отстранённое выражение, и я не думаю, что это была шутка. Остаток дороги мы ехали молча.

Я шагаю рядом с ней, держа руку у основания её позвоночника.

— Всё в порядке? — спрашиваю я.

Она, молча, кивает, глядя на свои ноги, поднимаясь по широким ступеням крыльца. Натянуто улыбается одному из встречающих у двери, затем отходит в сторону. Скрещивает руки на груди и смотрит на тёмные угодья поместья.

Пирс уходит в воду, на сваях намотаны гирлянды, покачивающиеся вместе с приливом. Плакучие ивы лениво склоняются вокруг светящегося белого шатра, обслуживающий персонал снуёт туда-сюда с подносами, балансирующими на поднятых ладонях. Мужчина, одетый как элитный Санта, курит за невысоким забором, а два оленя в костюмах поправляют свои наряды.

Нелепо. Всё.

— Мне просто нужна минута, — говорит мне Гарриет, переминаясь в своих убийственно выглядящих туфлях. Изо рта у неё вырывается облачко белого пара. — Ещё секунда, и я буду готова.

Я хочу сграбастать её в объятия и исчезнуть на садовой дорожке, оставив лишь звёзды и бутылку шампанского. Если она хочет быстрого побега, у меня есть больше чем пара идей.

— Я никуда не спешу, — легко говорю я, засовывая руки в карманы. Я не привык к парадной одежде. Кажется, не надевал ничего сложнее дождевика уже почти три десятилетия. — Трать столько времени, сколько нужно.

Пожилая женщина в белой меховой накидке бросает на нас любопытный взгляд, проходя мимо. Я собираю всю свою призрачную энергию и сверлю её взглядом, пока она не бледнеет и не спешит внутрь особняка.

Гарриет встряхивает руками, бормоча что-то себе под нос. Я улавливаю несколько фраз — «всё будет хорошо», и «всего одна ночь», и «не одна в этот раз».

У меня холодеет внутри. Сейчас она не одна, но, скорее всего, будет одна в следующий раз. И после. И ещё после, пока вместо меня не появится другой мужчина. Кто-то ещё, кто будет держать её за руку, и целовать, прижимая к стене её маленького, захламлённого дома. Кто-то, кто будет держать карманы полными леденцов — на всякий случай.

От этой мысли меня накрывает едва сдерживаемая паника — представить кого-то другого на всех тех местах, куда Гарриет позволила войти мне.

Всё, чего я когда-либо хотел, — двигаться вперёд, а теперь я колеблюсь. Не уверен, и сомневаюсь. Я ненавижу мысль оставить Гарриет здесь одну почти так же сильно, как ненавижу мысль провести в этом месте ещё хоть немного времени. Возможно, даже сильнее.

За нами входит ещё одна пара, и Гарриет натягивает на лицо фальшивую улыбку. Это я ненавижу больше всего.

— Гарриет, — я наклоняюсь ближе, так что почти всё её тело закрыто моим, её большие карие глаза моргают, глядя на меня, будто я — её спасательный круг. — Послушай меня.

Я переплетаю наши пальцы и ободряюще сжимаю её руку.

— Мы сейчас пройдём внутрь, — говорю я тихо, помня о сопровождающих за нами и о непрерывном потоке гостей, входящих и выходящих из особняка. — Мы будем пить дорогое шампанское. Съедим пару крошечных закусок. А потом будем танцевать.

В её глазах вспыхивает интерес.

— Ты будешь танцевать со мной?

Это чувство, словно воздушный шар в груди, возвращается, и я сжимаю её пальцы сильнее.

— Да. Я буду танцевать с тобой. И шептать тебе на ухо непристойности, и выносить категоричные суждения о людях вокруг нас.

Она улыбается.

— И ты не оставишь меня одну? Ни на секунду?

Я качаю головой. Сердце ноет от боли.

— Не оставлю. Обещаю. Если только ты сама этого не захочешь. Мы пройдем через это вместе, хорошо?

— Вместе, — повторяет она. Появляется едва заметная улыбка. — Хорошо. Думаю, я готова.

— Почти, — говорю я.

С тех пор как пару часов назад я появился у её дома с огнём магии в венах и отчаянием в животе, меня не покидает одна мысль.

Я обхватываю ладонью её затылок, пальцы запутываются в волосах на шее. Им мешает гладкий, аккуратный пучок, в который она их затянула.

— Что ты делаешь? — она тянет меня за руку. — Ты испортишь мне причёску.

— Знаю.

Магия вспыхивает в моих ладонях, и она замирает. Золотые искры медленно вплетаются в её волосы, распуская их из жёсткого пучка, в который она их собрала. Она издаёт тихий звук облегчения, когда они рассыпаются по плечам, прямые пряди снова закручиваются в локоны, к которым у меня нездоровая слабость. Я провожу большим пальцем по изгибу её уха, и там появляются ягоды остролиста, уютно устроившиеся в золотом гребне.

— Вот, — я изучаю результат, довольный. — Так лучше.

Вишнёво-красные губы Гарриет изгибаются в улыбке.

— Это было необходимо.

— Более чем.

Я беру её за руку и тяну ко входу. Чем быстрее мы войдём, тем быстрее сможем уйти.

— Теперь ты выглядишь как ты.

— В отличие от…

Я снимаю шерстяное пальто, как только мы проходим двери, и отдаю его сопровождающему слева. Я перехватываю его прежде, чем он успевает помочь Гарриет с её пальто, разматываю тяжёлый пояс у неё на талии. Стягиваю пальто с её плеч, и она слегка вздрагивает, когда я провожу большим пальцем вдоль обнажённого позвоночника. Я быстро целую её в затылок и наклоняюсь, чтобы прошептать на ухо.

— В отличие от женщины, которая позволяет другим не замечать её. Помни, кто ты, Гарриет. И помни, что ты не одна.

Я передаю её пальто и направляю её вперёд.

— Пойдём найдём выпивку.

Гарриет резко выдыхает.

— Пойдём.

Её мать находит нас раньше, чем мы шампанское.

Она приветствует Гарриет двумя воздушными поцелуями в обе щёки, на губах — вежливая, отстранённая улыбка. Она выглядит так, будто почти не постарела с того первого воспоминания. В её тёмно-русых волосах нет ни единого седого волоска, на лбу — ни одной морщины.

Выдают возраст только глаза. Глаза выглядят уставшими.

— Гарриет, — говорит она, всё с той же вежливой и холодной улыбкой. Её взгляд скользит вниз, затем вверх. — Ты в фиолетовом.

Не «здравствуй». Не «с праздниками». Критика — поданная так же небрежно, как бумажные рождественские короны, которые моя мать раньше делала из старых рыболовных журналов.

Во мне вскипает яростная защитная злость, переплетаясь с магией. Но Гарриет не поддаётся и не ломается. Она улыбается.

— Да, — её взгляд находит мой. — Красиво, правда?

Я чертовски ею горжусь. Подмигиваю ей.

— Я, кажется, чётко обозначила тёмно-синий, — говорит её мать.

— Да, — отвечает Гарриет, поворачиваясь к ней, голос спокойный. Единственная уступка нервам — лёгкая дрожь в руке. — Ты прекрасно выглядишь, мам. Всё выглядит прекрасно. Ты замечательно всё организовала.

Её мать игнорирует комплимент.

— И твои волосы.

Улыбка Гарриет чуть гаснет.

— Да?

— Они… другие.

— Я обычно так их и ношу, — говорит Гарриет. Она касается гребня, устроившегося за ухом. — Ну. Чуть наряднее, чем обычно.

Губы её матери кривятся.

— Чуть наряднее, — повторяет она сухо.

Я делаю шаг ближе и кладу ладонь на поясницу Гарриет.

— Считаю, она выглядит прекрасно.

Я говорю это как угрозу. Тем же тоном, каким, вероятно, сказал бы: «Надеюсь, ты подавишься своим клюквенным мартини» или «Тебе стоит глубоко стыдиться себя» или «Салфетки, которые ты выбрала, совершенно не сочетаются с серебром на этом показном празднике богатства».

Полное внимание Донны Йорк — странно пугающее. Из неё вышел бы отличный сотрудник в офисе полтергейстов, если бы в загробной жизни ей вдруг понадобилась работа.

— А это кто? — спрашивает она.

Гарриет чуть прижимается к моей ладони.

— Нолан. Мой друг.

— Друг, который не вписан в ответ на приглашение, — её лицо поэтапно скисает. — Ты не упоминала его, когда мы обсуждали это по телефону на днях.

— Это было спонтанно. Я не была уверена, что он сможет прийти.

— Похоже, ты приняла несколько таких решений.

Её верхняя губа едва заметно приподнимается в насмешке, прежде чем включается воспитание, и черты лица снова разглаживаются. Я видел статуи с более тёплым выражением лица.

Эта женщина. Воспоминания Гарриет о ней были слишком добры — подсвечены врождённым оптимизмом Гарриет. Реальная Донна Йорк — как если стереть слой пыли со старого зеркала и наконец, увидеть отражение. Я вижу все её изъяны.

Я отбиваю пальцами ритм по спине Гарриет, пока мы втроём стоим в неловком молчании. Совершенно не спешу его заполнять и высматриваю официанта с шампанским. Гарриет тихо отбивает такт под «Little Drummer Boy», который играет струнный квартет в углу. Донна смотрит на меня краем глаза, я держу лицо непроницаемым. Мне не нужно ни её одобрение, ни её принятие, и, похоже, она это знает.

— Чем вы занимаетесь, Нолан?

— Я работаю в аудите, — отвечаю я с самодовольной ухмылкой.

Гарриет фыркает.

— Вот как? У лавки какие-то проблемы?

В её голосе слишком много злорадства.

Улыбка Гарриет исчезает, и моя рука ползёт выше, большой палец скользит по обнажённой коже чуть выше гладкого выреза её платья.

— Нисколько, — ровно говорю я. — То, что Гарриет сделала с лавкой — впечатляет. Вы должны гордиться её достижениями.

Последнюю фразу я произношу с явным ядом.

Гарриет рядом со мной задерживает дыхание, готовясь к тому, что сейчас изольётся изо рта её матери. Но либо Донна Йорк меня не услышала, либо за последние три минуты решила принять обет молчания, потому что она без единого слова уплывает прочь, с вежливой улыбкой приветствуя белокурую пару, увешанную шёлком и жемчугом.

Пожалуй, лучший исход из возможных.

— Тебе не обязательно было это делать, — говорит Гарриет, подзывая официанта с шампанским. — Я могла бы в один год получить Нобелевскую премию мира и выиграть «Дайтона 500», и моя мать всё равно нашла бы, чем быть недовольной.

— А что такое «Дайтон 500»?

— Автогонка, — объясняет она. — Ты, правда, о нём не слышал?

Я пожимаю плечами. Мне всё равно.

— Не могу сказать, что мне это хоть сколько-нибудь интересно.

— Ну…

Её взгляд скользит по залу, по всей этой роскоши. Огромные масляные картины на стенах, золотые, мерцающие тарелки.

Красивые люди в красивых одеждах, гнилые до самого нутра.

— А на танец со мной у тебя интерес найдётся?

— Вот тут я, пожалуй, смогу изобразить энтузиазм.

Я переплетаю наши пальцы.

— Пойдём.