Гарриет

— Ты хочешь сказать, что всё это, — Саша указывает на омелу под потолком, — ты купила со скидкой на какой-то захолустной ферме где-то на побережье?

— Это не захолустная ферма, — объясняю я. — У них вообще-то довольно серьёзное хозяйство. У них есть каток. И пекарня.

Саша смотрит на меня поверх очков.

— То есть ты хочешь сказать, что купила дофигища омелы у «серьёзного хозяйства». И развесила всё сама. В единственный день на этой неделе, когда я не работала.

Я подбираю ещё одну пригоршню рассыпавшихся пуговиц и ссыпаю их в вазу в форме ёжика. Стеклянная банка, в которой изначально хранились пуговицы, погибла, разбившись о деревянный пол лавки, по вине огромной сумки Саши. Она была слишком занята тем, что стояла с открытым ртом, уставившись в потолок, чтобы заметить, как уничтожает половину нашего сезонного ассортимента.

— Да, — говорю я. — Именно это я тебе и говорю. Уже в третий раз.

— Не надо мне тут врать, — она прищуривается. — Чем ты это всё прикрепила?

— Что именно?

— Омелу, — Саша агрессивно указывает на потолок. — Чем ты прикрепила омелу?

— А. Эм, — я прищуриваюсь, разглядывая потолок. — Верёвкой? И ещё… двусторонним скотчем?

Саша издаёт недоверчивый звук.

— Там, должно быть, тонна рождественской магии, если двусторонний скотч всё это держит.

«Да», — хочется сказать мне. — «Там действительно тонна рождественской магии. Я поцеловала Призрака прошлого Рождества, и его магия вышла из-под контроля. Я должна помогать ему двигаться дальше, а вместо этого привязываюсь. Эти решения причинят мне боль, когда он, в конце концов, исчезнет, но я не знаю, как остановиться. И не хочу».

Я собираю ещё одну горсть пуговиц и опускаю их в пузатого ёжика. Конечно же, я влюбляюсь в самого недоступного мужчину в комнате.

С самого утра, с тех пор как мы вышли из моего дома, я парю в облаках, но теперь ноги медленно возвращаются на землю. Нолан — призрак. Он исчезнет. А я предаюсь этим чувствам так, будто мне нечего терять.

Но я не могу выключить надежду в своём сердце. Она такая же часть меня, как и дыхание.

Куча непрочитанных сообщений на телефоне — тому доказательство.

Я написала сестре утром, пока Нолан был в душе, потому что хотела с кем-то поговорить обо всём, что кипит у меня в груди. Но в ответ получила лишь короткое:

«На совещании, напишу позже».

Но «позже» она так и не написала.

Не знаю, зачем я продолжаю пытаться.

«Потому что ты ненавидишь ощущение, будто сделала что-то не так», — шепчет голосок в глубине сознания. — «Потому что ты скучаешь по сестре».

Раньше я думала, что моё место — рядом с Самантой. Что если мы пережили тяжёлое детство, если выдержали, как мама постоянно «сталкивала нас лбами», то у нас всегда будет, кто-то рядом. Но теперь, кажется, этого больше нет. Всё разрушилось от горсти ядовитых слов, брошенных в пылу спора.

Может, мне вообще нигде нет места. Может, так и должно быть. Может, мой лучший вариант — призрак с комплексом вины.

Я слегка истерично смеюсь и тянусь за пуговицами, которые закатились под кофейный столик. Саша смотрит на меня с тревогой.

— Ты в порядке?

— В порядке, — говорю я.

По уши в проблемах и практически с отсутствием времени на их решение, но в порядке.

Она ещё раз окидывает меня критическим взглядом, но не настаивает. Это одно из моих любимых качеств в Саше. Она умеет призвать меня к ответу, когда нужно, но и даёт пространство побыть в моём собственном маленьком пузыре иллюзий, когда это тоже необходимо.

Её взгляд снова поднимается к потолку.

— Их вообще поливать надо? — она встаёт, чтобы дотронуться до пучка, зачарованная. — Они такие красивые.

Они и, правда, красивые. Красивые и мучительно романтичные. Омела покрывает каждый сантиметр потолка моей лавки. Даже в кладовке она облепила перегоревшую лампочку, которую я так и не заменила.

— Чёрт возьми, — шепчет Саша, делая шаг назад и едва не отправляя на пол ещё один стеклянный предмет. Я хватаю её за свитер и оттаскиваю, но она встаёт на цыпочки, заглядывая мне через плечо. — Они тоже красивые, — она начинает хлопать меня по макушке, пытаясь заставить обернуться. — Они тут всё это время были?

Я отмахиваюсь от её руки и встаю, отряхивая сзади джинсы, всё ещё прижимая к себе вазу-ёжика с пуговицами.

— О чём ты вообще? Перестань меня бить.

— Они, — шепчет она, тряся меня за плечи. — Посмотри на них.

Я, наконец, смотрю.

Нолан идёт по одному из проходов, на его красивом лице застыла тяжёлая хмурая гримаса.

Резкий контраст с ласковым, нежным мужчиной, которого я оставила в задней части лавки, но выглядит он от этого не менее впечатляюще. Он закатывает рукава рубашки резкими, отточенными движениями, и его раздражение лишь делает его более растрёпанным — в сексуальном смысле.

Источник его недовольства появляется за его спиной в виде самой красивой женщины, которую я когда-либо видела.

— Ого, — шепчу я, и Саша издаёт согласный звук.

Нолан явно пытается что-то передать выражением лица, но я слишком сосредоточена на потрясающей брюнетке чуть позади него, чтобы что-то расшифровывать.

— Гарриет, — говорит Нолан. — Я хотел бы познакомить тебя с Изабеллой.

«Изабелла. Изабелла. Изабелла».

Где-то в глубине сознания звенит крошечный колокольчик узнавания. Она изящно протягивает мне руку, пока мой мозг судорожно пытается всё понять, её острые глаза скользят по моему телу вниз и обратно вверх. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не начать теребить край свитера.

У неё блестящие тёмные волосы. Идеальные брови. Скулы — хоть скульптору позируй. Она выглядит так, будто могла бы убить человека каблуком, а потом высосать его душу через трубочку.

А я, между прочим, без иронии ношу огромный красный бант, и, кажется, у меня к заднице прилип комок пыли.

Я пожимаю её руку своей, чувствуя себя глупо, незначительной и изрядно запуганной.

— Приятно познакомиться, — пищу я, и вторая половина фразы звучит как вопрос.

— Вообще-то нет, — бормочет Нолан себе под нос.

Кошачья улыбка начинает играть на краешках губ Изабеллы.

— Я бы сказала, что Нолан рассказал мне о тебе всё, — произносит она, — но он был… немногословен.

Как и у Нолана, в её голосе слышится лёгкий акцент. Её взгляд мечется в его сторону.

— Теперь я понимаю почему.

Я отпускаю её руку и прижимаю к себе вазу. Ищу у Нолана поддержки взглядом, но он зажал переносицу большим и указательным пальцами. Я снова смотрю на Изабеллу.

— Что вы имеете в виду?

Из её груди вырывается хриплый смешок.

— У тебя засос на шее.

Я вспоминаю утренний грубый рык Нолана, его рот на моей коже, пальцы, двигающиеся между моих ног. В зеркале в коридоре, когда мы уходили, я заметила фиолетовый полумесяц под ухом и наспех попыталась замазать его аптечным консилером.

Очевидно, недостаточно хорошо.

Я хлопаю ладонью по этому месту, лицо заливает жар.

— Плойка, — объясняю я.

Саша, Изабелла и Нолан одаривают меня тремя разными взглядами недоверия. Во взгляде Изабеллы — веселье, у Нолана — слабое удовлетворение.

Саша выглядит так, будто вот-вот достанет из сумки пакет попкорна и устроится на одном из прилавков.

— Ты не завиваешь волосы, — шепчет Саша уголком рта.

Мой румянец становится ещё ярче.

— Спасибо, Саш.

— Это засос? — продолжает она.

— Саша.

— У него тоже есть. Ты целовалась с этим горячим мужиком? — она делает паузу, придвигаясь ближе. — У него усы, — говорит она с возмущением.

И, возможно, с лёгким восхищением.

Я её понимаю.

Мои губы дёргаются.

— Саша. Пожалуйста.

— Кто эти люди? Откуда они взялись? Они тут всё это время были? Это покупатели? Они принесли омелу? Они не выглядят как работники фермы.

Улыбка Изабеллы становится хищной.

— Я не видела, как они заходили, — добавляет Саша. — Как они вообще сюда попали?

Она вообще не должна была их видеть. Или, если и видела, не должна была обратить внимание.

Значит, изменения продолжаются. Изабелла и Нолан обмениваются понимающим взглядом.

— Я понимаю, о чём ты, — говорит Изабелла Нолану. Её взгляд мечется между Сашей и мной. — Ситуация необычная.

Нолан тяжело вздыхает.

— Я же говорил, — бормочет он ей. Потом смотрит на меня, и его губы чуть изгибаются, успокаивая. — Всё в порядке. Изабелла просто проверяет наш общий… проект.

Кусочки медленно складываются в картину. Изабелла — начальница Нолана из загробного мира. Та самая, с которой ему нужно было связаться, когда всё начало выходить из-под контроля.

Она переводит с лукавой улыбкой на меня взгляд. Я вздрагиваю. Саша толкает меня локтем.

— А. Это Саша. Она помогает мне управлять лавкой, — мы вчетвером стоим и неловко молчим. — Может, она покажет тут всё? Вас что-нибудь интересует?

— Я уже увидела то, за чем пришла, — отвечает Изабелла, не отводя взгляда. Потом смотрит на прилавок за моей спиной, заваленный разными вещами. — Хотя я бы не отказалась немного осмотреться. У тебя любопытная коллекция.

— Это обязательно? — спрашивает Нолан, и в его голосе слышно, что его терпение на исходе.

Он бросает на меня усталый взгляд. Я пожимаю плечами.

— Я не против, — предлагаю я. Хуже, чем мужчина с тумбочками, она точно не будет. Я застенчиво улыбаюсь Изабелле. — Если увидите что-то, о чём захотите узнать больше, позовите.

Она направляется к полке со снежными шарами, которые я выставила к праздникам. И вдруг меня накрывает внезапное, иррациональное желание защитить Нолана. Я не знаю, зачем она здесь, но догадываюсь. Нолан не заслуживает расплаты за мою нерешительность.

— Нолан был замечательным, — выпаливаю я, сердце трепещет, как крылья бабочки. — Он был очень… полезен в этом процессе. Так что, если он… если у него проблемы или что-то такое, он… эм. Он не виноват.

Саша хмурится.

— О чём ты, чёрт возьми, говоришь? Кто такой Нолан?

Нолан поднимает руку.

— Я.

— Какой процесс? — шипит Саша, игнорируя его. Она снова подозрительно смотрит на потолок. — Это из-за омелы? Ты теперь торгуешь нелегальной рождественской зеленью?

Я шикаю на неё, не разрывая зрительного контакта с Изабеллой, хотя от этого ощущения такие, будто по позвоночнику вибрирует камертон.

— Так что, если он нарушил какое-то правило с… с омелой, я просто хочу вас заверить, что он, эм, делает всё возможное, чтобы доставить финальный… эм, продукт вовремя.

Финальным продуктом, полагаю, являюсь я.

Лицо Изабеллы смягчается, из глаз уходит часть адского огня.

— Всё в порядке, мисс Йорк, — успокаивает она меня. — Мне подтвердили, что Нолан сдаст проект вовремя.

Её глаза сужаются, когда она бросает на него взгляд. Предупреждение.

— Он всегда это делает.

Нолан засовывает руки в карманы, покачиваясь с пяток на носки.

— Всегда рад тебя видеть, Изабелла.

— А ты всегда был ужасным лжецом, — она смеётся. Потом смотрит на меня. — Гарриет. Было весьма поучительно. Спасибо.

— Пожалуйста, — отвечаю я. — Наверное.

Она возвращается к полке со снежными шарами, а мы с Ноланом обмениваемся ещё одним тяжёлым взглядом. Я не до конца понимаю, что только что произошло. Он делает полшага ко мне, тянется рукой к моему локтю.

— Гарриет, — говорит он. — Мы можем…

— Где ты это нашла? — резко спрашивает Изабелла.

Она присела перед самой нижней полкой, бережно держа в руках изящную музыкальную шкатулку-клетку с птичкой — ту самую, которую я так и не вернула на место. Я просто поставила её к снежным шарам, надеясь, что кто-нибудь, остановившись у праздничной витрины, её заметит.

— Музыкальную шкатулку?

Она молча кивает, медленно вставая. Не глядя, тянется к заводной ручке снизу и легко поворачивает её три раза вправо. Лёгкая, звенящая мелодия заполняет комнату, и её глаза закрываются, тело слегка покачивается.

— Кажется, тётя купила её на блошином рынке в Балтиморе, — говорю я, хотя Изабелла, похоже, не слушает. — Обычно там сплошной хлам, но иногда можно найти что-то хорошее, если потратить достаточно времени.

— Блошиный рынок, — шепчет она, и её жёсткость тает, открывая что-то мягкое внутри. Она проводит пальцами по птичке. — Мой отец подарил мне точно такую же, когда я была девочкой. Volière de la Cour¹⁰, — шепчет она. Потом поднимает голову и прижимает её к груди. — Сколько ты за неё хочешь?

— Можете забрать её себе, — предлагаю я, надеясь, что это принесёт мне немного благосклонности со стороны крошечной, пугающей начальницы духов.

Может, и Нолану меньше перепадёт.

Её тёмные глаза оценивающе смотрят на меня.

— Уверенна?

— Конечно. Никаких проблем, — Нолан издаёт низкий протестующий звук. Я его игнорирую. — У нас есть очень красивая золотая бумага. Я могла бы её упаковать, если хотите?

— Гарриет, — перебивает Нолан. — Тебе не обязательно.

— Почему нет? Ей же явно нравится.

— Тебе тоже.

— Не так, — говорю я.

Изабелла стоит у кассы, прижимая музыкальную шкатулку к груди, не замечая разговора вокруг. Для неё существует только маленькая металлическая птичка и драгоценная коробка под ней. Точно так же тётя Матильда смотрела на ящики, которые привозили к порогу «Вороньего гнезда». Тот самый первый взгляд, когда она вскрывала картон, и в воздух поднималась пыль, а старые, выцветшие вещи занимали свои места. Она знала, что ценность находок внутри превышает всё, что можно измерить деньгами. Она знала, что к ним привязаны воспоминания.

Она это уважала.

Мелодия обрывается, и Изабелла тут же снова заводит шкатулку, первая нота слегка фальшивит.

Нолан проводит рукой по волосам, челюсть сжата.

— Тебе не нужно ничего делать ради того, чтобы порадовать других, — он подходит ближе, наклоняя голову. — Не падай под каток, Гарриет.

Я смеюсь.

— Под каток?

— Ты почти упрямо самопожертвовательна, — он фыркает. Моя улыбка меркнет. — Я бы хотел, чтобы ты чаще отстаивала себя.

Удар приходится точно в самое ранимое место.

«Я бы хотел, чтобы ты чаще отстаивала себя».

«Будь жёстче, Гарриет, это же не так важно».

«Почему ты плачешь? Ну же, Гарриет. Ты ведёшь себя как ребёнок».

Примерно это я слышу последние два десятилетия, и жар поднимается к щекам. Нолан бледнеет, его лицо тут же становится виноватым.

— Я просто имел в виду, что тебе не нужно жертвовать тем, что тебе нравится, ради чужого спокойствия.

— Я поняла, что ты имел в виду, — шепчу я. Это всё, на что меня хватает. — Если ты не заметил, это антикварная лавка. Мы продаём предметы старины.

А в первый раз, когда я продала именно эту музыкальную шкатулку, она досталась неблагодарной женщине в дурацком спортивном костюме, которая решила, что голубь — воробей. В моей голове сейчас она уходит куда более благодарному покупателю.

Его губы сжимаются в линию. Я бросаю взгляд на Изабеллу, которая с интересом наблюдает за нашей перепалкой.

— Саша может её упаковать, — предлагаю я. — А я схожу за метлой, чтобы убрать всё это… — я жестом показываю на мелочи, украшающие пол после недавнего происшествия с Сашей. Я глубоко сочувствую разбитой хрустальной сервировочной миске, лежащей на боку, — …всё это, — заканчиваю я.

Нолан пытается схватить меня за запястье, когда я прохожу мимо, но я ускользаю, ища убежища в тёмной кладовке. Не нужно много самоанализа, чтобы понять, почему его слова ощущаются как шарик, медленно сдувающийся где-то под рёбрами.

Сегодня утром Нолан заставил меня почувствовать, будто моя мягкость — самое прекрасное во мне. А теперь он использует её как оружие. Я понимаю, что внезапное появление его начальницы могло его напрячь, но я не заслуживаю быть мишенью его раздражения.

Нолан даёт мне ровно тридцать две секунды покоя в темноте, прежде чем проталкивается внутрь. Я прислоняюсь к полке.

— Нам надо перестать встречаться вот так.

— Прости, — говорит он сразу же. — Я не хотел, чтобы это прозвучало так.

— Я знаю, что не хотел, — отвечаю я, старательно глядя в темноте на одну из полок. Переставляю криво стоящую банку с полиролью и пытаюсь преодолеть валун в груди. — Но это не значит, что это неправда.

«Не значит, что мне не было больно это слышать».

— Гарриет, — снова говорит он, и я чувствую, как его рука ложится между моих лопаток. Он играет с одним из моих локонов. — Я позволил злости взять верх. Появление Изабеллы было… неожиданным, — пауза. — И мне не нравится, что она трогает твои вещи, — добавляет он с ворчанием.

— Ничего из этого не моё, — тихо говорю я. — Это вещи, которые я нашла. О которых заботилась. Но они мне не принадлежат, — я вижу его только линиями и тенями, черты скрыты темнотой. Это так напоминает нашу первую встречу, что сердце переворачивается в груди. — Ты переживаешь? — спрашиваю я. — Из-за Изабеллы?

— Не совсем понимаю, — отвечает он. — Думаю, это было предупреждение. Или настолько близко к предупреждению, насколько Изабелла вообще бывает, — он издаёт ещё один раздражённый звук. — Я тебя здесь не вижу.

Я указываю вверх.

— Я так и не заменила лампочку.

Он, не глядя, тянется над нами и вкручивает перегоревшую лампу.

Комнату тут же заливает мягкий золотой свет.

У меня вырывается смешок. Я не могу не очаровываться каждый раз, когда он использует свою магию.

— Хвастун.

Ямочка мелькает на его щеке, когда он опускает руку и вместо этого обхватывает мою челюсть. Он держит моё лицо в своих ладонях так же, как Изабелла держала музыкальную шкатулку.

— Так лучше, — говорит он. — Мне больше нравится, когда ты улыбаешься.

— Тогда не заставляй меня хмуриться, — я обхватываю его запястье пальцами и держусь, вся моя злость улетучивается при виде его лица. — Поговори со мной, — шепчу я. — Скажи, что происходит.

— Изабелла сказала… — он тяжело сглатывает. — Изабелла сказала, что последствия моих поступков затронут нас обоих.

Я хмурюсь.

— И?

Он убирает руку с моего лица и кладёт её мне на бедро. Его пальцы пробираются под плотную ткань свитера, находят кожу, и из него вырывается облегчённый вздох.

— Я не знаю, что будет, если я пропущу свой срок. Я думал, что понесу это бремя один, но теперь…

А, понятно.

— Ты боишься, что это коснётся и меня.

Нолан неуверенно кивает.

— Какие последствия?

— Я не знаю.

Я представляю ржавые цепи. Одинокую камеру. Кочергу. И «Шоу Кардашьян» без перерыва и рекламы.

— Может… спросить её?

— Бессмысленно. Она уже ушла, — отвечает он, притягивая меня за бёдра, чтобы положить подбородок мне на макушку. Его выдох шевелит мои волосы. — Мне не понравилось, что она была здесь.

— Твои миры сталкиваются.

Я поддаюсь желанию коснуться его так, как хочу. Скольжу ладонями по его спине под рубашкой, легко царапая между лопаток. Он опирается на меня.

Сегодняшнее утро кажется таким далёким, и прикосновение реальности, которую мы избегали, нависает грозовыми тучами над тем, что бы это ни было.

Сколько раз я ещё смогу так его коснуться? Сколько секунд смогу растянуть в часы, прежде чем он исчезнет?

Я прижимаюсь лбом к его ключице и закрываю глаза. Знаю, какими будут мои последствия. Я всё это забуду. Потолки, покрытые омелой и бездонные голубые глаза. Его руки в моих волосах и это мягкое, нежное чувство в груди. Я забуду, что один идеальный праздничный сезон была для кого-то важной. Что кто-то считал меня прекрасной.

Руки Нолана сжимаются у меня на пояснице. Что-то вроде решимости проступает в его суровых чертах.

— Я тебя защищу, — обещает он.

Я киваю. Уголки губ поднимаются, и легко царапаю его шею, там, где волосы начинают завиваться.

Я улыбаюсь ему.

— Знаю.

Его глаза вспыхивают, когда магия вырывается из него — белые гребни волн и небо, усыпанное ночными звёздами, вместо мерцающего золота. Она обвивается вокруг моих ног, скользит по плечам, обнимает талию. Мои волосы развиваются вокруг нас, как занавес, и его магия игриво скачет по прядям, запутываясь в них так же, как его пальцы. Я смеюсь от щекочущего чувства, от ощущения шагов босиком-по-траве, и выражение лица Нолана меняется — из серьёзного в полное надежды. Томления.

Последнее, что я вижу, прежде чем остаётся только цвет и звук, дёрг-дёрг-дёрг магией, снова утягивающей нас в прошлое.