Нолан

Мы безо всякой помпы приземляемся на кирпичной дорожке перед безупречным в колониальном стиле. В ландшафтных садах, идеально симметричных по обе стороны от входа, мерцают белые огоньки. На двери висит латунный молоточек в форме венецианской маски, безучастно наблюдающей за нами.

Гарриет фыркает.

— Ирония этого момента от меня не ускользнула.

— Ирония?

Она кивает на молоток.

— Ну, понимаешь. Фильм? Книга? Эта штука с лицом на двери.

Она делает лицо торжественным, и я тру костяшками пальцев по своей улыбке, пытаясь скрыть веселье. Её лицу не идёт хмуриться.

— Понятия не имею, о чём ты, — говорю я.

Она моргает, удивлённая.

— Ты никогда не читал Диккенса?

— «Рождественскую песнь»? Ага, читал.

— И?

— И я считал её скучной, когда был жив. Моё мнение не изменилось после смерти.

Гарриет фыркает.

— Даже несмотря на то, что оказалось, что всё, о чём он писал, правда? Тебя это не впечатлило? Хотя бы чуть-чуть?

Я закатываю глаза.

— То, что он написал в этой книге, едва ли правда, Гарриет. Я что, похож на мерцающую свечку?

Её губы дёргаются, пока она смотрит на меня снизу вверх. Её глаза будто светятся в отражении фонаря над нами — шоколадный цвет превращается в яркое, ослепительное золото.

Может, свеча — она, а я — идиот, тянущийся к её пламени. Она чертовски красива.

— Нет, — говорит она. — Ты похож на угрюмого моряка.

— Кажется, раньше ты использовала слово «суровый».

— Тогда суровый, угрюмый моряк.

— Лучше.

Гарриет поворачивается к двери, изучая молоточек.

— Я бы подумала, что «взлом» целой твоей тайной вселенной будет впечатлять больше, — задумчиво говорит она.

— Тайной вселенной?

— Ну, вся эта штука с путешествиями в прошлое. Призраки. Духи. И всякое такое. Диккенс что-то знал.

— А. Да. Ну, — я складываю руки. — Мне всегда больше нравилась версия «Рождественской песни» с Маппетами. У мисс Пигги есть что-то странно притягательное.

У неё вырывается смешок.

— Какой же ты неожиданный мужчина, Нолан Каллахан.

— Я разносторонний мужчина.

— Очевидно.

Её веселье медленно испаряется, пока мы задерживаемся на крыльце. Я заметил, что прошлое даёт ей больше времени примириться со своими воспоминаниями, чем большинству. Мы никогда не падаем прямо в середину. Нам всегда дают достаточно времени, чтобы Гарриет успела привыкнуть.

— Наверное, нам стоит зайти, — говорит она.

Я пожимаю плечами.

— Или можем подождать. Я никуда не спешу.

Её плечи опускаются.

— Нет, надо. Лучше покончить с этим, и всё такое.

Это воспоминание другое. Гарриет не любопытна и не в восторге. Она готовится к удару.

Она знает, где мы.

Она знает, куда мы переместились.

Позади по дорожке раздаются шаги, и мы оборачиваемся. В конце дорожки стоит Гарриет из прошлого, волосы убраны в какой-то гладкий пучок. Она выглядит не намного моложе, может, всего на несколько лет. Но она выглядит напряжённее, намного. Морщинки по обе стороны рта и непривычная тусклость янтарных глаз. Идиот с телефоном идёт в двух шагах за ней, всё так же занят собой, всё так же не уделяя ей ни капли внимания. Гарриет поворачивается к нему, хмурится, затем поднимает руку к латунному молоточку. На ней облегающие кожаные перчатки. Куртка, идеально сидящая до последнего миллиметра. Никакого розового. Никаких леденцов. Никакого цвета.

Она стучит дважды и ждёт, расправляя плечи. Выглядит так, будто готовится к битве.

— Будем высматривать подсказки? — предлагаю я, с интересом наблюдая, как прошлый вариант Гарриет кусает кончики перчаток, сдёргивает их и запихивает в карманы. Ногти без лака, который она любит, и это почти так же непонятно, как и то, что она сделала с волосами.

— Не нужно искать, — говорит Гарриет. — Я знаю, зачем мы здесь.

Дверь распахивается внутрь, в проёме появляется её мать. Она старше, чем в воспоминании с поездом. Старше, но всё такая же холодная. Она приветствует дочь двумя воздушными поцелуями в щёки, но настоящую радость приберегает для мужчины позади неё. Широкая улыбка озаряет её лицо, когда она приветствует его.

Рядом со мной Гарриет вздыхает.

— Это та ночь, когда я разбила маме сердце.

Гарриет медленно становится всё более зажатой, пока мы следуем за её воспоминанием по дому. К тому моменту, когда её прошлое «я» садится ужинать за стол, ломящимся от блестящей серебряной посуды, она выглядит так, будто ещё одно прикосновение, и она рассыплется по полу.

Что бы ни произошло в этом воспоминании для Гарриет, ничего хорошего там нет. Я тянусь к ней и с облегчением отмечаю, что она не вырывается из моей хватки.

— Я здесь, — говорю я. — Я рядом с тобой.

Она переплетает наши пальцы, сжимая крепко.

— Я знаю, — говорит она. Потом выдыхает дрожащий воздух. — Я знаю, — повторяет тише, и мне кажется, что, возможно, именно в этом и проблема.

В том, что я здесь. В том, что я собираюсь пережить это воспоминание вместе с ней.

Моя магия делает ещё один беспокойный виток внутри груди. Меня тревожит эта молчаливая, холодная версия Гарриет, и моя магия реагирует соответственно. Она оседает покалыванием в ладонях. Зудящее беспокойство у основания позвоночника.

В парадной столовой пять человек, чинно уставившись в свои тарелки, почти не обменялись ничем, кроме вежливых фраз с тех пор, как сели. Картонные фигуры людей, разыгрывающих любовь и семью. Её мать и отец сидят по краям стола. Гарриет и её сестра по две другие стороны. А… идиот с телефоном, будто хирургически вшитым в руку, сидит слева от Гарриет.

Мой лоб морщится.

— Ну, тут, безусловно, оживлённо.

Гарриет переступает с ноги на ногу, но ничего не говорит. Я занимаю себя изучением комнаты. Несмотря на её уверения, что это не разведывательная миссия, я всё равно отношусь к ней именно так.

Тонкий фарфор. Искусно расставленные цветы. Безнадёжно удручающее и, вероятно, чудовищно дорогие предметы искусства. Это место похоже на мавзолей, притворяющийся столовой.

— Кажется, я солгала тебе, — шепчет Гарриет, пока я изучаю резьбу на огромной люстре, низко висящей над серединой стола.

Я не могу понять, изображён ли там лис в беде или особенно уродливый мужчина.

Причуды богатых. Никогда их не пойму.

— В чём именно? — спрашиваю я рассеянно.

— Кажется, я могу быть плохим человеком, — шепчет она.

Я хмуро смотрю на макушку её головы. Она сжалась, держит мою руку обеими своими перед собой.

— Ах да. Крошечная женщина, предпочитающая яркие свитеры и считающая сладости одной из основных групп продуктов. Истинный злодей, без сомнения.

— Я серьёзно, Нолан.

— Как и я.

Она замолкает. Перед нами разговор течёт вокруг Гарриет, пока она ковыряет картошку. Будто она ещё одна ваза на столе. Никто не спрашивает, как у неё дела. Никто не спрашивает её мнения.

Как же должно было быть тоскливо — быть такой одинокой в комнате, полной членов семьи.

— А если твоё мнение обо мне неверно? — спрашивает Гарриет, пока её мать тараторит о чём-то, связанном с монограммами. — А если моё мнение обо мне неверно?

— Я так не думаю.

— Но если…

— Нет, — легко перебиваю я.

Я не знаю, как и почему она из уверенной превратилась в ту, кто на каждом шагу обесценивает себя, но мне это не нравится. Мне не нравится, как она уложила волосы, не нравится идиот рядом с ней и не нравится, что никто будто не замечает, что она вообще сидит за столом. Мне не нравится это воспоминание.

— Ты сейчас собираешься перепрыгнуть через стол и заколоть отца сервировочной вилкой?

— Нет, но…

— Может, поджечь занавески?

— Нет, но что…

— А стоило бы. Узор просто отвратительный.

Небольшая улыбка пробивается сквозь её возмущённое выражение лица. Затем она выпускает мою руку.

— Есть вещи, которых ты обо мне не знаешь.

— И есть вещи, которых ты не знаешь обо мне, — я толкаю её плечом. — Один чересчур формальный ужин не изменит моего мнения.

На столе дребезжит стекло. Опускается тишина. Я не осознавал, насколько ограниченный разговор заполнял комнату, пока он полностью не исчез. Моё внимание резко переключается с Гарриет рядом со мной на ту, что сидит за столом, с побелевшими костяшками сжимая вилку.

Она кладёт её рядом с тарелкой, затем складывает руки на коленях.

— Это правильный выбор для меня, — говорит она, голос дрожит. Я вижу, как она буквально собирает в себе всё своё мужество, взгляд мечется к матери и обратно. Она выдыхает. — Я знаю, это может быть разочарованием, но…

Во главе стола её мать смеётся — едко и резко.

— Это не разочарование, Гарриет. А предательство.

Обе Гарриет вздрагивают. Похоже, я пропустил часть разговора.

— Что сейчас происходит? — спрашиваю я.

— Я только что сказала маме, что не хочу быть юристом.

Шок хватает меня за загривок. Я был бы меньше удивлён, если бы она сказала, что дрессировала львов для цирка. Или участвовала в конкурсах по скоростному поеданию, которыми так увлекается город Аннаполис летом. Если бы она сказала, что её короновали Королевой черничных пирогов, это имело бы больше смысла, чем их разговор.

— Ты была юристом?

— Я не люблю об этом говорить, — она на мгновение встречается со мной взглядом. — Понимаю, в это трудно поверить. Звучит нелепо, когда я это произношу.

— «Нелепо» — не то слово, которое я бы использовал, — отвечаю я.

Несовместимо, скорее. Не по характеру. Гарриет вписывается в «Воронье гнездо» так естественно. Я не могу представить её в зале суда.

Он для неё слишком мал. Слишком… сер.

— Я проработала в юриспруденции всего пару лет, — она обнимает себя, ладони обхватывают локти. — Это та ночь, когда я сказала маме, что собираюсь уйти с должности, которую она выбила для меня в престижной фирме. Она, э-э… она приняла это на свой счёт.

«Приняла на свой счёт» — пожалуй, преуменьшение, учитывая, как Донна Йорк явно кипит во главе стола.

— Мама, — вмешивается сестра. — Может, дадим Гарриет договорить?

Лицо матери кривится, поза каменеет.

— Да, Гарриет. Пожалуйста, продолжай объяснять, как ты намерена разрушить репутацию нашей семьи.

Спутник Гарриет фыркает, смеясь в сжатый кулак.

— Я же говорил, — сообщает он ей достаточно громко, чтобы услышал весь стол.

Щёки Гарриет вспыхивают алым, и мне хочется впечатать его лицо в тарелку с ужином. Или, может, затолкать устройство, которое он так любит, ему в глотку.

— Может, тебе стоит переспать с этой мыслью, — предлагает отец Гарриет с апатичным выражением лица. Он не поднимает глаз от стручковой фасоли, продолжая ужин, будто это обычный воскресный разговор. — Это серьёзное решение. Ты его не продумала.

Сколько раз Гарриет собирала в себе смелость заговорить, и её отметали так, словно она и рта не открывала?

— Ну, я… — Гарриет замолкает и тяжело глотает, ерзая на стуле. — Как вам известно, я…

— Ради бога, — огрызается мать во главе стола. — Хватит мямлить. Выкладывай.

— Мне не нравится быть юристом, — вырывается у неё. Она прижимает ладонь ко рту, будто больше всего на свете хочет затолкать слова обратно. — Мне не… это не делает меня счастливой. Я хочу быть счастливой.

— Счастливой, — фыркает мать. — Карьера не обязана делать тебя счастливой. Она должна строить твоё наследие. Наследие твоей семьи. Или ты забыла?

— Я не согласна, — говорит Гарриет. Она изо всех сил удерживает зрительный контакт с матерью. — Есть и другие способы чтить наследие нашей семьи. Юриспруденция мне не подошла. Ты знаешь, что не подходит. Тётя Матильда говорит…

Донна Йорк замирает. Гарриет только что плеснула керосин на открытое пламя.

— Ты обсуждала это с Матильдой?

— Да, — колеблется Гарриет. — Но это не то, что ты думаешь.

— А что, по-твоему, я думаю?

За столом опускается тишина. Даже отец теперь выглядит заинтересованным, его взгляд мечется между женой и дочерью.

— Ей пришлось вытаскивать это из меня. Я не шла к ней с намерением жаловаться. Но она чувствует меня, мама. Она понимает, когда мне плохо.

Мать изящно приподнимает одну бровь.

— А я — нет?

Гарриет не отвечает, но её молчание звучит громче слов.

«Не можешь. Ты никогда не могла».

— Понятно, — мать откладывает вилку и складывает руки под подбородком. — И что же моя сестра сказала поэтому семейному вопросу?

— Я не думаю…

— Нет-нет. Я бы с удовольствием услышала, что Матильда думает об этом, — произносит мать, и её голос сочится сарказмом, — которая так искусно игнорирует семейные обязанности. У неё нашлись для тебя советы? Лучший вариант?

Гарриет ищет поддержки у сестры, но Саманта уставилась в тарелку, двигая овощи туда-сюда. Парень Гарриет столь же бесполезен, развалился на стуле, скрестив руки на груди, обе брови подняты, он следит за разговором, как за теннисным матчем.

— Мы пили кофе после дела Джейкобса на прошлой неделе, — начинает Гарриет.

— О, чудесно, — перебивает мать. — Значит, ты обдумывала это решение целую неделю.

— Дольше, чем неделю, — говорит Гарриет, и её голос дрожит.

Я вспоминаю спор в кладовке, где обвинил её в такой же поспешности.

«Как давно ты об этом думаешь?»

Я сжимаю её руку в своей.

— Дело Джейкобса было тем ещё провалом, — хохочет отец, нарезая стейк. Лицо Гарриет заливает багровый цвет. — Клерки обсуждали это всю неделю.

— Что случилось? — шепчу я Гарриет.

Она качает головой, дрожащей рукой проводя по лбу, наблюдая, как разворачиваются события в её воспоминании.

— Я нервничала, выступая в суде. Я… меня вырвало в мусорное ведро на середине вступительной речи. А потом я опрокинула это ведро.

— О, милая.

Я знаю, как для неё важно мнение других.

— Это ужасно.

— Так и было, — соглашается она.

За столом Донна продолжает пристально смотреть на дочь.

— Итак? Что сказала моя сестра?

Гарриет выглядит так, будто хочет провалиться сквозь пол.

— Она сказала, что мне стоит подумать о том, чего я действительно хочу. Что я годами вслепую шла по этому пути. Что, возможно… немного времени не повредит.

Донна смеётся — безрадостно.

— Разумеется. Матильда всю жизнь плывёт по течению, гоняясь за своими маленькими прихотями. Она была всеобщей любимицей-продавщицей, пока мне приходилось всё разгребать. Она живёт в сказке, Гарриет. А это — реальная жизнь, — её рот сжимается, и она возвращается к ужину. — Это пройдёт. Одна осечка тебя не отбросит назад. Тебе просто нужно работать усерднее. Приложить усилия.

Ресницы Гарриет дрожат, касаясь щёк.

— Я и так работала, — тихо говорит она.

Я вижу, как она старается не расплакаться.

— Я слышал, она «обделала» прямо пол зала суда, — хихикает отец.

Брент присоединяется громким лающим смехом.

— Я говорил то же самое, Донна, — заявляет он, как только перестаёт смеяться над Гарриет.

Он промакивает уголок рта салфеткой, посылая вниз по столу улыбку, которую, уверен, считает обворожительной. Я понятия не имею, что Гарриет делает с таким мужчиной.

— Брент, — шепчет она, бросая на него взгляд, которого он даже не замечает. — Ты сказал, что понимаешь. Ты сказал… ты сказал, что поможешь мне разобраться.

— Я не говорил, что помогу тебе бросить, — он тычет костяшкой пальца ей в щёку, и она вздрагивает. Это пренебрежительно и по-детски, и моя кровь гудит от злости. — Я понимаю. Тебе было неловко. Уверен, через неделю-другую ты почувствуешь себя иначе. Я поговорю с Джимом. Посмотрю, сможет ли он поставить тебя на новое дело.

Он хлопает её по плечу, и мои руки сжимаются в кулаки.

— Наконец-то продуктивное решение, — мать Гарриет сияет. — Отличная идея, Брент, спасибо.

Дело закрыто — по её мнению. Она, зажатым в руке ножом, указывает на сестру Гарриет.

— Саманта. Расскажи нам об арбитраже, над которым ты работаешь. Ты ведущая, да?

— Хэнк доволен твоей работой, — говорит отец Гарриет с набитым стручковой фасолью ртом. Он подмигивает ей, указывая вилкой. — Отличная работа, умница.

Саманта бросает быстрый взгляд на Гарриет. На Гарриет, которая смотрит в тарелку, прикусив нижнюю губу, её глаза слишком блестят для тусклого света. На Гарриет, с которой снова обошлись как с неудобным предметом, а не как с человеком с мыслями, чувствами и мечтами.

Она, правда, считала это своим великим преступлением? Выбрать себя?

— Спасибо, — медленно говорит Саманта, отводя взгляд от сестры. Она натягивает улыбку. — Я довольна этой возможностью.

Как и все остальные.

Моя магия пульсирует, и золотые искры пляшут между костяшками пальцев.

— Пора уходить, — говорю я Гарриет.

— Ещё нет, — отвечает она. — Тут есть продолжение.

— Мне не нужно видеть больше.

— Мне нужно, — говорит она, совершенно сломленная. И бросает на меня взгляд. — И, думаю, тебе тоже полезно. Чтобы ты понял.

— Я уже говорил тебе. Я знаю правду о твоём характере.

— Посмотрим.

Я не свожу глаз с её прошлого «я», наблюдая, как она чахнет за столом. Многое в ней сейчас мне незнакомо. Причёска. Тишина. Слишком формальная одежда и нитка жемчуга на шее. Но выражение в её глазах я узнаю. Боль, которую она отчаянно пытается скрыть.

А потом что-то меняется. Стол взрывается смехом, и глаза Гарриет взлетают вверх. Она оглядывает каждого, задерживаясь дольше всего на сестре. И, кажется, находит в себе источник непокорства.

Маленькая девочка с лодочкой в руке.

— Я ещё не закончила, — говорит она. За столом становится тихо. — Я приняла решение, и оно никак не связано с тётей Матильдой, — она сглатывает. Собирается с духом. — Я не буду продолжать работать в фирме. Я подала уведомление.

Лицо её матери бледнеет.

— Ты что сделала?

— Я подала уведомление, — повторяет Гарриет. — Я планирую завершить работу в последнюю неделю января. Это не предполагалось как обсуждение. А простая вежливость. Всё решено.

Донна так резко кладёт приборы, что хрустальные бокалы звенят.

— И чем же ты собираешься заниматься вместо этого? Уедешь жить в глушь, возможно? Проведёшь сеанс, чтобы открыть своё истинное предназначение?

Гарриет сжимает челюсть.

— Я ещё не решила.

Донна смеётся.

— О, превосходно. У тебя нет плана.

— Я собираюсь взять время, чтобы понять, чего я на самом деле хочу, — она делает паузу. — Я буду проводить время в «Вороньем гнезде», помогать тёте Матильде первое время.

Донна качает головой.

— Ну конечно.

— У меня назначено несколько звонков по разным вакансиям, но, думаю, больше всего мне сейчас нужно время, — продолжает Гарриет, голос ровный. Уверенный. — Мне… мне там хорошо. Это подходящее место для меня, пока я разбираюсь в себе.

Донна смотрит на дочь через весь стол, без выражения понимания.

— Какое изящное наказание ты для меня придумала, Гарриет. Браво.

— Наказание?

— А разве это не оно? Ты выбрала самый жестокий удар, прикрываясь своими так называемыми мечтами.

Гарриет бледнеет.

— Я не… я не хочу быть жестокой. Это решение для меня. Оно не имеет к тебе отношения.

— Оно имеет ко мне самое прямое отношение, — шипит мать. — Ты пошла к моей сестре. К единственному человеку, который всегда ясно выражал своё разочарование во мне. Она годами не снисходила до разговора со мной, но с тобой у неё проблем нет. Ты впитываешь её утешения, довольствуясь тем, чтобы быть совершенно обычной, тогда как я всегда требовала от тебя большего. Так что да. Это обо мне. Это решение — обо мне. Оно жестокое. И эгоистичное. Я не думала, что ты способна ни на то, ни на другое, но ты, наконец-то, сумела превзойти мои ожидания. Поздравляю.

— Я не…

— Я хочу, чтобы ты ушла.

Лицо Гарриет искажено печалью.

— Что?

Донна берёт вилку и продолжает есть.

— Ты выбрала сторону. Я хочу, чтобы ты убралась из моего дома.

— Я не выбирала сторону. Я делаю это для себя, потому что я…

— Мне всё равно, для кого или для чего ты это делаешь. Ты приняла своё решение, теперь я приняла своё. Убирайся из моего дома. Это семейный ужин.

Ни один человек за столом не произносит ни слова. Гарриет неподвижна, а потом уже нет.

Она отодвигает стул, аккуратно складывает салфетку и кладёт её рядом с тарелкой.

— Если ты этого хочешь.

Она колеблется, наверняка надеясь, что кто-нибудь заступится за неё. Но никто не делает этого, и мне приходится смотреть, как Гарриет осторожно обходит стулья, на которых сидит её семья, и выходит из комнаты. Она держит лицо опущенным, но этот её аккуратный пучок делает выражение легко читаемым. То, как её глаза блестят в свете свечей. То, как она сжимает губы.

Гарриет и её хрупкое сердце исполненное надежд.

— Если бы тебе было важно, чего хочу я, ты бы поговорила со мной, а не с моей сестрой, — язвительно добавляет мать как раз в тот момент, когда Гарриет собирается выйти. Она кивает в сторону коридора. — Захвати пальто по дороге.

Я не могу вынести, что Гарриет уходит одна. Я тянусь к ней и притягиваю к себе, и моя магия взрывается рывком, благодарная за выход, закручиваясь вокруг нас обоих и дёргая нас вперёд сквозь время. Гарриет застывшая в моих руках, одна ладонь сжата на моей рубашке, лоб прижат к моей ключице. Одной рукой я перебираю её волосы, удерживая у основания шеи, другой крепко держу её за бедро.

Но всё равно кажется, что я не могу прижать её достаточно близко. Я хочу остановить этот рёв вокруг нас и найти время и место, где нас никто не знает. Где нет ожиданий и последствий. Где над нами не висит отсчёт часов, и нет воспоминаний о более тёмном, более одиноком времени.

Дразнящий проблеск тёмного, одинокого будущего, которое ждёт. Я хочу остановиться. Я хочу вдохнуть. Я хочу обнимать Гарриет.

Мы с глухим стуком приземляемся обратно в подсобке «Вороньего гнезда». Такое чувство, будто мне по голове врезали бочкой. Скинули с лестницы и прокатили по всем ступеням. Время недвусмысленно напоминает, что мне не положено хотеть. Я раб назначенной мне роли. Нет ничего, кроме этого.

Гарриет отступает, волосы занавешивают её лицо. Она не смотрит на меня, и это разочаровывает по-другому, но не меньше.

— Гарриет.

— Мне нужно вернуться в зал, — говорит она тихо. — Нас долго не было. Саша, наверное, уже задаётся вопросом, где я.

Неважно, что мы оба знаем — для Саши прошли лишь считаные секунды. Гарриет быстро вытирает тыльной стороной ладони под левым глазом. Во мне что-то ломается.

— Гарриет, — пробую я снова, тянусь к ней.

— Я в порядке, — бормочет она, всхлипывая.

— Пожалуйста, не плачь, — я осторожно сжимаю её локоть, пытаясь притянуть обратно к себе. — Я не выношу, когда ты плачешь, — признаюсь я макушке её головы.

— Я просто… я не могу сейчас об этом говорить, хорошо? Мне нужно… мне нужно вернуться к работе, — она приподнимается на носки и быстро целует меня в щёку, всё время избегая прямого взгляда. — Увидимся там.

Она уходит, прежде чем я успеваю убедить её остаться. Я жду, прежде чем последовать за ней, застряв между «уйти» и «остаться». Что-то удерживает меня в этой крошечной комнате, и лампочка над головой мигает — проявление моей нерешительности. Выключается, потом включается, потом снова гаснет.

Я тянусь починить её как раз в тот момент, когда свет отражается от повреждённого металла, задвинутого на верхнюю полку. Я подхожу ближе. Скрученная цепочка. Треснувшее стекло. Зелёная краска с облупившимися пятнами и стрелка, которая никогда не указывает туда, куда должна.

Лёд образуется в животе.

Там, на верхней полке крошечной кладовки в самом дальнем углу антикварной лавки Гарриет, лежит компас со сломанной цепочкой.

Компас, который я держал в ладони. Компас, который должен быть на дне Атлантического океана.

Гарриет была права. У неё действительно есть кое-что, что принадлежит мне.

Желудок проваливается вниз точно так же, как раньше, когда моя лодка взлетала на волнах, вершины которых я не видел. Вверх, потом вниз, вниз, вниз — кувырком. Я не могу… не могу вдохнуть достаточно глубоко. Я должен чувствовать ликование. Облегчение. Ключ к движению дальше прямо передо мной, покрывается пылью на верхней полке.

Но всё, что я чувствую — паника. Всё должно было быть не так.

«Спрячь его», — шепчет мозг. — «Спрячь компас. Гарриет не обязательно знать».

Я колеблюсь лишь мгновение, прежде чем нахожу старый ящик и прячу его. Отталкиваю в самый дальний угол, потом отступаю.

Я разберусь с этим позже. Когда Гарриет не будет так грустно, и когда я сам не буду чувствовать себя таким потерявшим контроль.

Это может подождать.

Завтра, может быть. Или послезавтра.

Но я больше не могу здесь оставаться — мой контроль держится на золотой нити, туго стянутой вокруг рёбер. Я закрываю глаза, дёргаю за этот быстро истончающийся магический шнур, и исчезаю.