Гарриет

Я вполне довольна собой.

Я никогда раньше не вдохновляла мужчину создавать новые погодные явления, но, наверное, раньше я и не была с таким мужчиной, как Нолан. Его кожа. Его вкус. Звуки, которые он издавал. То, как он двигался — отчаянный и нуждающийся. Для меня. Под моим прикосновением.

Я чувствовала себя сильной. Опьянённой. Желанной.

Нолан перекладывает голову на подушке и смотрит на меня полуприкрытыми глазами. С потолка всё ещё падают снежинки, цепляются за его волосы, прежде чем растаять. Он поднимает руку и большим пальцем проводит по моим губам.

— Мне нравится, как ты сейчас выглядишь, — рокочет он, голос невозможно глубокий.

Я прячу лицо у него на плече.

— Мне нравится, как ты сейчас выглядишь, — говорю я ему. И кладу подбородок на его руку, разглядывая его лицо. — Ты выглядишь…

В выражении его лица ещё есть остатки возбуждения — розовые щёки, растрёпанные волосы, довольная леность в сосредоточенном выражении. Он самый расслабленный из всех, каким я его когда-либо видела, и от этого мне кажется, что мне следует носить медаль на шее.

— Возвышенно? — он сонно моргает. Его ладонь скользит в мои волосы, чтобы он мог коснуться моей шеи. Его любимого места. — Сияю?

У меня вырывается смех. Снежинки замирают в воздухе и дрожат, а потом снова ускоряются, закручиваясь в новом вихре.

— Что-то вроде того.

Он улыбается мне широко и лучезарно, так безудержно, что у меня перехватывает дыхание. Нолан так контролирует свои реакции, так сдерживает свои проявления нежности, что такая улыбка заставляет меня чувствовать, будто мне вручили нечто драгоценное. Одно из сокровищ, которые я храню в своей лавке.

Я тянусь и мягко касаюсь одной из ямочек на его щеке.

Он поворачивает голову и целует мои пальцы, и что-то тёплое, расплавленное закручивается низко в животе.

— Тебе стоит чаще испытывать оргазмы, если у тебя такая реакция.

Он смеётся — гулкий звук, который скользит по моей коже, как снежинки, всё ещё падающие с потолка.

— Ты невероятная.

Щёки медленно краснеют. Я только что держала его член во рту, простыни с медвежатами, а краснею я от его комплиментов. Невероятно.

— Опять же, думаю, это оргазм говорит в тебе, — отвечаю я.

Его улыбка сходит с лица.

— Почему ты не умеешь слышать похвалу, не отмахиваясь?

— Потому что, — говорю я, глядя на его шею, а не на лицо, — я только что прекратила для тебя вековую засуху. Уверена, эти эндорфины сейчас устраивают праздник.

— Знаешь, что я думаю?

Я смотрю на него.

— Ты ни разу не колебался, когда хотел мне это сказать.

Он мягко щипает меня за подбородок, удерживая мой взгляд на себе.

— Я думаю, ты не умеешь принимать комплименты.

— Это… — я подумываю отрицать. — Скорее всего, правда, — вздыхаю я вместо этого.

Его лоб морщится. Кажется, он не ожидал от меня такого лёгкого согласия. Он смотрит на меня мгновение, затем наклоняется ближе, взгляд фиксируется на моём рте.

— Над этим нам стоит поработать, Гарриет.

— Конечно, — говорю я, и дыхание сбивается, когда его рука продолжает своё медленное движение.

Он расправляет пальцы на моей груди и сжимает — настойчиво, пока я не падаю на подушки рядом с ним. Я приземляюсь с «уф», и Нолан опирается на локоть надо мной, его ладонь всё ещё легко удерживает меня у основания горла, не давая шевельнуться.

— Начнём прямо сейчас, — говорит он. — С комплиментов.

— Что? — смеюсь я. — Нам не…

— Эти пижамы, — говорит он, нависая надо мной. — Они сводят меня с ума.

— Это не похоже на комплимент.

Он играет с одной из тонких бретелек на моём плече.

— Они отвлекают меня с самой первой ночи, когда я их увидел.

— Ну, прошлой ночью ты сам её на меня надел. Так что разбирайся с этим сам.

— Не думаю, — рокочет он.

Он спускает бретельку, которую исследует, проводит её по изгибу моего плеча и опускает в сгиб локтя. Верх моей майки чуть съезжает вниз, цепляясь за округлость груди. Он облизывает нижнюю губу и повторяет то же с другой стороны, пока топ едва держится на мне.

— Твоя кожа выглядит так, будто светится, когда на тебе этот цвет, — его взгляд скользит по открытой коже, бретелькам в сгибах локтей, моим волосам на подушке. — Ты всегда выглядишь так, будто светишься, — добавляет он.

Я и правда чувствую, что могла бы светиться, когда он смотрит на меня так. Я ёрзаю под ним на простынях, дыхание становится частым.

Его взгляд резко находит мой и удерживает.

— Ты должна сказать спасибо.

— Что?

Я двигаюсь, борясь с желанием прикрыться. Я никогда не чувствовала себя особенно комфортно в своём теле. Мужчины, с которыми я встречалась, не были щедры на восторженную похвалу моих маленьких грудей или полных бёдер. Неловкой длины моих конечностей или непокорной природы моих волос. Раздеваться всегда было практичной стороной. Первый шаг процесса, который в итоге заканчивался вялым удовлетворением.

Но Нолан будто разворачивает меня, как одну из конфет, которые я держу в банке на кухонном столе, и с каждым новым открытым миллиметром в его глазах вспыхивает огонь.

— Когда кто-то делает тебе комплимент, — говорит он медленно, — ты должна сказать спасибо.

— А, — я облизываю губы и моргаю, глядя на него. — Спасибо.

Он цокает языком.

— Не звучит так, будто ты правда так думаешь.

— Думаю. Я, правда, так думаю.

— Тебе нужно быть убедительнее, — он наклоняется и оставляет на моей шее влажный поцелуй. Его пальцы цепляются за мои волосы на подушке. — Попробуем ещё раз.

Я закрываю глаза, пока он оставляет след на моей коже — нетерпеливое царапание зубов и короткие, грубые звуки. Опьяняюще — чувствовать, как он сдерживает себя. Хочу растормошить его выверенную сдержанность. Я хочу, чтобы он забыл о своей игре и сместил рот на мою грудь. Но он — человек с миссией, целиком сосредоточенный на гулком давлении моего пульса и точке под ухом, от которой мои ноги шире расходятся на простынях.

Во мне пусто и я мокрая, и всё во мне ноет от желания, но Нолан продолжает держать рот у моей шеи так, будто ему совершенно некуда спешить.

Как мило для него.

— У тебя такая мягкая кожа, — говорит он спустя неопределённое время, когда мне кажется, что я сейчас выпрыгну из собственной кожи.

Моя шея никогда в жизни не была такой чувствительной.

— О, — выдыхаю я. — Я, эм, пользуюсь лосьоном.

Он прижимается ещё одним медленным поцелуем к нежной коже чуть ниже точки пульса.

— Не лосьон делает тебя мягкой, Гарриет, — его зубы царапают кожу и прикусывают. — И не забывай говорить «спасибо».

— С-спасибо, — заикаюсь я, сердце глухо ухает один раз.

Я тянусь к нему, ладони скользят по тёплой коже, его лопатки напрягаются, когда он движется надо мной. Он издаёт довольный, низкий звук, а потом я впиваюсь ногтями ему в поясницу, и часть его бесконечного терпения исчезает.

Его рука находит перед моей майки, но на этот раз он не утруждает себя лёгкими, дразнящими прикосновениями. Он тянет, пока шёлковая ткань не собирается у меня на талии, соски становятся твёрже, когда снежинки падают на обнажённую кожу. Нолан приподнимается надо мной, чтобы рассмотреть результат своих действий.

— Посмотри на себя, — шепчет он. — Ты прекрасна.

Он накрывает мою грудь крупными ладонями, большие пальцы находят соски. Моя спина выгибается, и он подтягивает меня полностью под себя.

— Скажи спасибо, Гарриет.

Мои губы дёргаются в улыбке.

— Спасибо, Гарриет.

Его глаза на миг поднимаются в ленивом, полунасмешливом закатывании, а потом он наклоняется и прижимается поцелуем прямо между моих грудей — туда, где моё сердце пытается вырваться из груди. Он на секунду прижимает туда лоб, утыкаясь, и тёплое, туманное чувство прорезает острое жжение возбуждения.

— Твоё сердце, — говорит он у моей кожи. — Эта глупая, прекрасная штука. Его ведь ранили, да?

Мои пальцы поднимаются по его рёбрам, чувствуя, как грудь поднимается и опускается с каждым вдохом. Чувствую, как в глазах появляется резь. Я киваю.

— Но ты всё равно позволяешь ему направлять тебя вперёд, да? — он устраивается надо мной, одна его нога между моих. — Какой это дар. Всё ещё желать, мечтать, хотеть. Искать во всём хорошее. Быть открытой к людям.

— Это не кажется даром, — одна слеза выскальзывает из уголка глаза, смешиваясь со снегом, который кружится вокруг. Нолан тянется и стирает её. — Это кажется проклятием. Как будто я не усвоила урок. Как будто я сама подставляю себя и разочаровываюсь.

Как будто я глупая и наивная, надеюсь, что всё может быть иначе. Что если я буду как можно более сияющедоброй и позитивной, часть этого передастся людям вокруг. Что я смогу починить то, что во мне делает меня такой ненужной. Незаметной.

Нолан качает головой.

— Думаю, ты меня не понимаешь, Гарриет. Это не обсуждается, — его голос мягкий, в нём звучит смех. — Комплименты, помнишь? Я не хочу слышать возражения. Я хочу услышать «спасибо».

Я тяжело сглатываю, подчиняясь певучему приказу граней его голоса, и что-то во мне смягчается и ломается. Облегчение — отдать контроль. Знать, что моя роль так просто очерчена. Знать, что именно нужно сделать.

Узел в животе распускается, жидкое тепло разливается наружу.

— Хорошо, — шепчу я. — Спасибо.

— Вот так, — его глаза темнеют на оттенок, такие синие, что почти чёрные. Тихие воды глубины. — Я прожил дольше, чем положено любому мужчине. Я не балуюсь фальшивой искренностью. Ты ведь уже это знаешь.

Он сжимает мой сосок, легко его приминая. В поразительный момент ясности мне приходит в голову, что если Нолана почти век никто не касался, значит, и он сам никого не касался. Какая честь — лежать под ним вот так, с обнажённой кожей и растрёпанными волосами.

Я сильнее расслабляюсь на подушках, предлагая ему больше себя.

— Попробуем ещё раз?

— Да, — выдыхаю я сразу.

Он улыбается — ярко, по-мальчишески, такой удивительно молодой, что я невольно улыбаюсь в ответ. Он перемещает колени между моих бёдер и разводит их шире, смещаясь ниже, прижимая свои бёдра к моим. Мышцы на его руках напрягаются и перекатываются, борода царапает кожу прямо перед тем, как это делают зубы.

— Ты ощущаешься… — он глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться. — Ты ощущаешься так хорошо. Лучше любого сна, что мне когда-либо снился, — его ладонь обхватывает моё бедро, приподнимая, наши тела соединяются и разъединяются. — Такая тёплая.

Я зацепляю ступнёй его колено, пытаясь притянуть ближе.

— Спасибо, — шепчу я.

— Неужели я и, правда, могу быть с тобой вот так? — он прижимается ко мне всем весом. — Это не очередной сон?

— Это не сон. Я здесь, и ты тоже здесь, и мне нужно… мне нужно, чтобы ты…

Он шикает, двигая бёдрами напротив моих, сильнее прижимая меня к кровати.

— Я не позволю себя торопить, Гарриет.

Я стону.

— Я думал об этом, когда ты была в той красной пижаме, — говорит он. — Я думал о том, как стянуть эти шорты к твоим щиколоткам, опуститься на колени и попробовать тебя на вкус.

В животе скручивается узел.

— Я думала, ты ненавидел те пижамы.

— Я ненавижу те пижамы, — говорит он. — Те пижамы делают меня глупым. Те пижамы заставляют меня задумываться, какие ещё вещи у тебя есть в гардеробе. И то платье, — он издаёт низкий, гулкий звук, что-то мучительное, с оскаленными зубами у моей кожи. — Блядь, то платье.

— Какое платье?

— Ты знаешь какое, — он тянет мой топ ещё ниже, бесполезная петля шёлковой ткани вокруг талии. — Платье, которое я выбрал для тебя. Ты была такой прекрасной.

Я закрываю глаза со вздохом. Прекрасной. Он уже называл меня так раньше. В тесной примерочной, с его тёплым дыханием у моей шеи. Сейчас это так же волнительно, как и тогда.

Смотрел ли на меня кто-нибудь когда-нибудь и видел что-то иное, кроме человека, безнадёжно не дотягивающего до ожиданий? «Прекрасная» — для других. Для тех, кто мягок и светится, кого удерживают в бережных руках.

— Что ты должна сказать? — хрипит он у моей кожи, и напряжение в животе сжимается, пульс отзывается в такт сердцу и оседает прямо между моих разведённых бёдер.

— Спасибо, — выдыхаю я, слова вырываются сами, без малейшего колебания.

— Хорошо, Гарриет, — говорит он, и это почти лучше, чем его рот на мне, — электрическое чувство, которое зажигают эти слова. — Видишь? Не так уж сложно, правда?

Я качаю головой, и он понимающе улыбается, одна рука ложится между моих бёдер. Он грубо трётся там, подстраиваясь под отчаянное движение моих бёдер. Звук, который срывается с моих губ, был бы неловким, если бы я не испытывала такого облегчения от этого трения.

— Прекрасная, — говорит он снова, и я прикусываю губу, сдерживая всхлип. — Это то, что тебе нужно?

Я киваю и пытаюсь развести ноги шире, несмотря на спутанные одеяла, удерживающие меня на месте. Мои пальцы отпускают его тело и запутываются в моих волосах, убирая их от липкой шеи. Мне нужно за что-то держаться. Что-то, что не даст мне взлететь к потолку вместе со снежинками.

Их всё больше и больше оседает на моей коже, они ускоряются, пока рука Нолана удерживает устойчивый ритм, крошечные белые кристаллики снега щекочут мою обнажённую грудь и вздымающуюся впадину живота. Изгиб моих бёдер и мой открытый, задыхающийся рот. Каждая снежинка ощущается как поцелуй. Словно руки и губы Нолана повсюду.

Он наклоняет голову, наблюдая, как его рука двигается между нами.

— Ещё? — спрашивает он.

— Пожалуйста.

Он тянет руку вверх по моему бедру, скользя под свободный край моих шорт.

— Тебе это было нужно, — он хрипло выдыхает. — Блядь. Ты такая мокрая.

Мне бы следовало смутиться, но я не смущаюсь. Не с Ноланом. Он считает меня прекрасной.

— Да, — отвечаю я.

— Я сделал тебя такой, да? Этими лёгкими прикосновениями, — он впивается в меня тяжёлым, горячим взглядом. — С моим членом у тебя во рту.

— Да.

Я всхлипываю, когда Нолан вводит в меня один палец, потом второй. Он будто слишком нетерпелив, чтобы ждать, всё его самообладание лопается, как натянутая струна.

— Скажи мне, — он кружит подушечкой большого пальца по моему клитору, наклоняется и прижимается ко мне горячим, влажным поцелуем. — Скажи мне, как сильно тебе это было нужно, — говорит он, и каждое слово сопровождается очередным грубым толчком его пальцев.

— Нужно было. Мне это было нужно, — выпаливаю я сразу. Он должен это знать. Он абсолютно прав. Это он сделал меня такой. — Я думала об этом, о тебе. Мне нужно было, чтобы ты меня трогал. Мне нужно было, чтобы ты меня хотел.

Слова вырываются из меня беспорядочно, спутанные с желанием. Я вздрагиваю, когда они эхом разносятся по комнате, танцуя между снежинками. Это слишком. Слишком много. Слишком много секретов, которые я берегла в своём сердце, приоткрывая их лишь в тишине между сном и бодрствованием, когда последствия кажутся далёкими, а мечты — достижимыми. Моя привязанность к Нолану постепенно разрослась во что-то неуправляемое. Шар в середине груди, который, я боюсь, вот-вот лопнет и рассыплет меня кусочками по полу.

Я закрываю глаза и задерживаю дыхание, тело напрягается под ним. Нолан замедляет движения, и я прикрываю обнажённую грудь рукой, чувствуя себя уязвимой.

Всегда так делаю. Говорю лишнее. Превращаю во что-то, чем оно быть не должно. Я приняла привязанность Нолана за нечто большее, хотя он с самого начала ясно дал понять, что я — задание. Средство к цели. Цели, к которой он шёл очень, очень долго.

Нечестно с моей стороны взваливать тяжесть моих растущих чувств на его плечи.

— Гарриет, — шепчет Нолан, а я отворачиваю лицо, прячась в подушке. Я пытаюсь свести вместе ноги, но его другая рука ложится мне на колено, прижимая его обратно к кровати, оставляя меня открытой для него. Он нависает надо мной, нос у моего виска. — Гарриет, — повторяет он, на этот раз резче.

— Прости, — быстро говорю я, голос выше обычного, я отчаянно пытаюсь не расплакаться. Я всё испортила. Нам было хорошо, и я всё испортила. — Я не хотела… я просто…

«Я ошеломлена чувствами», — думаю я.

Для меня никогда не было вот так. Магия и желание такое острое, что кажется, будто я режусь об его края.

— Ты не это имела в виду? — спрашивает он. Я качаю головой, не доверяя себе говорить. Может, если мы просто вернёмся к удовольствию, я забуду, как моё признание жжёт изнутри. Я пытаюсь качнуться бёдрами ему навстречу, но Нолан удерживает меня, шипя у моего уха: — Посмотри на меня.

Я игнорирую его, прикусывая губу. Кончики пальцев касаются моего подбородка, поворачивая моё лицо к нему.

— Посмотри на меня, — говорит он снова, мягче. — Тебе нужно было, чтобы я тебя хотел?

Я ищу на его лице момент, когда почву выдернут у меня из-под ног. Но мне негде спрятаться, когда я зажата под ним вот так, и я киваю, прежде чем успеваю отговорить себя. Нолан, может, ещё не видел во мне самого худшего, но он видел больше, чем большинство. Сломанные части, которые я изо всех сил пыталась залатать сама.

— Тебе нужно было, чтобы я тебя хотел, — повторяет он, уже не вопросом, голос ломается на этом слове.

Я сжимаюсь под ним, подбородок прижимается к груди. Слёзы жгут глаза. Мне так стыдно.

— Всё хорошо.

Я кладу ладони ему на плечи.

— Мы не обязаны…

— Гарриет, — он чеканит моё имя, голос чёткий. — Ты меня неправильно понимаешь.

— Я не…

— Мы давно миновали стадию «хотеть», — он качает головой. — Твои пижамы и твои карамельные тросточки. Твой умный рот и твоё большое сердце. Все эти волосы, — он зарывается в них свободной рукой, ногти царапают кожу головы. — Как ты вообще могла подумать, хоть на секунду, что я не буду тебя хотеть?

— Не знаю, — говорю я, хныкая. Я всё ещё так стараюсь не расплакаться. — Ты часто на меня кричишь.

Он приподнимает бровь.

— Ты попыталась напасть на меня при первой же встрече.

— Ты вломился ко мне в дом.

— Я не вломи… — уголки его рта дёргаются от улыбки. — Это правда, то, что ты хочешь обсуждать прямо сейчас?

Он медленно ведёт пальцами по моей коже, чуть ниже пупка. Его пальцы всё ещё влажные, моё желание притихло, но не исчезло.

— Я даже не уверена, о чём мы вообще говорим, — выдыхаю я.

Он наклоняется ближе, его рука снова скользит вверх по моему бедру.

— Мне нужно тебя убедить?

Я крепко зажмуриваю глаза.

— Нет.

Два пальца находят мягкий жар между моих ног резким нажимом, прежде чем он снова ослабляет прикосновение. Дразняще. У меня вырывается сдавленный звук где-то из горла.

— Ладно… может быть.

Я чувствую его ухмылку у своей щеки.

— Вот и хорошо, Гарриет, потому что я собираюсь сделать именно это, — он накрывает меня собой полностью и сжимая запястья одной рукой, а другой прикасаясь точно там, где мне нужно, давление такое сладкое. Я развожу ноги шире и сползаю ниже по кровати, навстречу его руке. — Начнём вот так.

Он без колебаний возобновляет тот же ритм, снова доводя меня до самой грани, на которой держал. Только теперь он не останавливается — два пальца снова входят в меня с грубой, тяжёлой настойчивостью. Я хватаюсь за руку над головой, а потом впиваюсь ногтями в его бицепс, когда становится слишком невыносимо.

— Нолан, — скулю я, и из его груди вырывается дикий звук.

Он хватает меня за подбородок свободной рукой и тянется своими губами к моим, врываясь языком в рот.

— В следующий раз я буду терпеливым, — говорит он мне в губы, когда отрывается, наши груди вздымаются, его пальцы всё ещё держат мой подбородок, не позволяя смотреть никуда, кроме как прямо на него, пока он доводит меня до безумия. Его пальцы двигаются между моих ног быстрее, словно ему это нужно не меньше, чем мне. — Я не буду спешить, я докажу свою точку зрения, и я буду снова и снова слышать, как ты так произносишь моё имя. В следующий раз я сниму эти чёртовы шорты и буду наблюдать, как хорошо ты меня принимаешь.

Его челюсть напрягается, когда он стискивает зубы, едва удерживая самообладание. Его бёдра толкаются о тыльную сторону его же руки, пока он двигается. Словно он трахаeт меня не только пальцами.

— Я буду входить в тебя миллиметр за миллиметром, и ты будешь такой хорошей девочкой для меня, — выдыхает он сквозь зубы. — Ты скажешь «спасибо». Скажешь ведь, Гарриет?

— О, боже, — вырывается у меня, и всё внутри сжимается, когда я срываюсь за край, остальная часть обещания, которую он продолжает нашёптывать, тонет в белом шуме в моей голове.

В том беспорядочном, неопытном способе, каким он трогает моё сердце. Не обещание большего, а обещание «ещё раз» заставляет меня дрожать под ним, хватаясь за всё, до чего могу дотянуться.

«Я ничего не испортила. Совсем нет».

«Я сделала только лучше».

Нолан проводит меня через оргазм низким, гулким шёпотом поощрения, его лоб прижат к моему виску, пока я дрожу и трясусь под ним, его грудь касается моей с каждым прерывистым выдохом. Я держу глаза закрытыми и позволяю себе чувствовать. То, как он бормочет слова вроде «хорошая», «красивая» и другие, которые я никогда, никогда не связывала с собой.

Но Нолан заставляет меня думать, что, возможно, я могла бы.

Я провожу ладонями по его плечам, вниз к запястьям и обратно, когда удовольствие отступает от меня, как волна от берега. Я внезапно обессилена, тело расслабленное и приятно вялое.

Нолан фыркает смеясь и падает рядом со мной, его рука на моём бедре. Он сжимает его один раз. Я позволяю своим рукам скользить по его тёплой коже, ожидая следующей части. Той части, где он скажет, что он здесь лишь ненадолго. Что он не может ничего обещать. Что то, что мы только что сделали, было ошибкой, и мы не можем повторить.

Но он лишь проводит губами вдоль моего уха, снежинки замедляются, пока не исчезают совсем.

— Ты теперь мне веришь? — спрашивает он у моей кожи, не двигаясь ни на миллиметр.

Моё сердце, полное надежд, стучит в груди, даже когда я пытаюсь изо всех сил подавить их.

Над нашими головами всё ещё висят песочные часы. Всё ещё есть вещи, которых Нолан не знает. У нас никогда не может быть ничего больше, чем это — мимолётные мгновения, которые мы крадём для себя.

Но трудно волноваться, когда Нолан скатывается с моей кровати, полумесяцы от моих ногтей украшают кожу его поясницы, волосы стоят торчком. Он оглядывается через плечо и улыбается тому выражению, что у меня на лице, его рука тянется, чтобы хлопнуть меня по лодыжке и сжать.

— Да, — говорю я. — Я тебе верю.