Нолан

Когда я был мальчишкой, мне вдруг взбрело в голову, что я могу летать.

Мама, конечно, пыталась меня вразумить, дала мне подзатыльник и велела лучше заняться стиркой. Мол, если уж я такой чертовски хороший летун, то могу полететь и сделать это.

Но мысль во мне засела, и примерно через неделю я попытался прыгнуть с одного из небольших обрывов в нашей рыбацкой деревушке. Я не полетел, но зато умудрился так вывернуть колено, что вышла та ещё заварушка. Почти месяц я не мог нормально ходить.

Не вспоминал об этом годами, но сейчас вспоминаю, всё тело пульсирует так, будто я снова ударился о каждый острый камешек того выступа.

Я резко просыпаюсь, в горле ком, глаза сухие. Голова раскалывается так, будто кто-то приложил лопатой прямо по виску, но рядом со мной устроилось маленькое тёплое тело.

Осознание накатывает ленивыми волнами — приближается и снова отступает. Ускользает.

«Гарриет», — лениво думаю я, чувствуя, как тело передо мной шевелится.

Последнее, что я помню, мы перемещались во времени. Цвета, огни и… слишком много звука. Новая волна боли бьёт по черепу.

Я подтягиваю Гарриет ближе, сгибая пальцы.

Обнимаю её.

«Она здесь», — пытаюсь я убедить себя. — «Она в безопасности».

«Ты не отпустил её».

— Ох… — бормочу я, будто рот набит ватными шариками. Облизываю губы и пробую снова. — Что случилось?

Гарриет шевелится, ёрзая между моих бёдер.

Она вытягивает ноги, потом снова подтягивает их к моим.

Из груди вырывается хриплый звук. Некоторые мои сны начинались именно так.

Голова снова тупо пульсирует, и я стону. Я бы спросил, умер ли я, но и так знаю ответ.

Провожу ладонью по бедру, покрытому шёлком.

— Гарриет?

— Я здесь, — шепчет она. Голос сонный и медленный. Ниже обычного. Он будто скользит по моим плечам и оседает где-то низко в животе — там, где её тело прижато ко мне вплотную. — Ты очнулся?

Я распахиваю глаза и щурюсь. Мягкий утренний свет просачивается в комнату через щель в шторах. Мы завернуты в кокон из мягких фланелевых простыней, сверху — плотное мятно-зелёное одеяло. Простыни кремового цвета, по ним повсюду крошечные медвежата на санках. Я смотрю на них в растерянности.

Я в спальне Гарриет. Точнее, я лежу с Гарриет в её постели, прижавшись к ней «большой ложкой» и стискивая её так, будто я один из тех медвежат на её простынях.

— Очнулся?

— Ты всю ночь то приходил в себя, то снова отключался.

Я хмурюсь. То приходил, то отключался… от чего? Сознания? Это бы объяснило головную боль, грозящую расколоть мне череп.

— П-похоже, да, — думаю, — я очнулся.

Я пытаюсь шевельнуться, но ощущение такое, будто по мне прошёлся грузовой корабль. Тело будто налито свинцом, а в мозгу перекатываются шарики.

— Что случилось? — я зарываюсь глубже в гнездо из одеял и понимаю, что на мне нет рубашки. Шевелю ногами. Брюк тоже. — Где моя одежда?

— Предполагаю, там же, куда исчезла моя, — Гарриет отстраняется, садится, упираясь в мягкое зелёное изголовье. Оно почти идеально совпадает по цвету с пижамой, которая на ней. Шёлковая, струящаяся, жалкие клочки ткани на её сливочной коже. Она откидывает волосы назад, внимательно наблюдая за мной. — Что ты помнишь?

Моё внимание цепляется за тонкую бретельку её майки.

— Что?

— Что ты помнишь? — повторяет она, медленно выговаривая слова. — Про прошлую ночь.

Всё обрывочное и мутное, как будто пытаешься смотреть сквозь дно запотевшего стакана. Я с кряхтением переворачиваюсь на спину в её постели, дурацкие простыни путаются вокруг моего торса, и я вдавливаю кулаки в глаза.

— Моя магия вышла из-под контроля. Я пытался её остановить, но не смог.

Я помню животный, закостянелый ужас, когда я пытался обхватить кулаком ту золотую нить магии и не смог ухватиться. Зато она ухватилась за меня, обвилась вокруг моих рук широкими, сверкающими полосами.

Я помню, как мы перемещались, как мелькали образы. Воспоминания из прошлого Гарриет и моего, сплетались так быстро, что становились неразличимыми. Образы, так сильно отражающие друг друга, что казалось, будто они сливаются, занимают одно и то же место.

Я помню, как мы переместились обратно в «Воронье гнездо». Резкая боль у самого основания черепа. Покалывание в ладонях… и потом…

Ничего.

Я ничего не помню.

— Я вырубился? — спрашиваю я Гарриет.

Она кивает, прикусив нижнюю губу.

— Да.

Она тянется и проводит пальцами по моему лбу. Болит — прямо над левой бровью. Я тянусь головой к её прикосновению, и её пальцы смещаются выше, зарываясь в мои волосы.

Гарриет улыбается.

— Ты довольно сильно приложился головой о прилавок. Я уже думала, придётся вызывать какого-нибудь духовного целителя.

— Духовных целителей не существует, — объясняю я, не открывая глаз. — У призраков нет врачей и медсестёр, потому что призраки не получают травм. Мы не из этого мира. Мы не истекаем кровью. У меня вообще не должно было быть синяка. Как ты притащила меня сюда?

— Мне удалось достаточно привести тебя в чувство, чтобы поднять с пола, но ты был… в основном не в себе.

Её взгляд уходит на покрывало, она теребит торчащую нитку. Я подозрительно прищуриваюсь. Гарриет не из тех, кто фильтрует свои мысли. По крайней мере, не со мной.

Я выискиваю в себе терпение — немногое, что у меня осталось.

— Что значит «в основном не в себе»?

— Ты… говорил кое-что.

— Что именно?

— Ты много говорил про мои волосы, — отвечает она. Волосы, о которых идёт речь, рассыпаются по её плечам. — Ты сказал, что у меня в волосах целые вселенные, что бы это ни значило. Что ты хотел бы завернуться в них, как в одеяло.

Ладно. Ну. Теперь хотя бы понятно, отчего она колебалась с ответом.

— Это, эм… — трагично. Стыдно. Чертовски неловко. Я чешу за ухом. — Я ещё что-нибудь говорил?

— Ты говорил кое-что про своего отца. Про людей, которых я не знаю, и места, про которые я не понимаю. Полёты? Скалы? Был целый монолог про мяту, который каким-то образом перетёк в то, как ты устал, — её рот опускается в хмурой улыбке, и она сжимает моё предплечье поверх одеяла. Рассеянно выводит там узор. — Ты спросил, есть ли у меня ещё лимонные леденцы, и ты был… очень ласковый.

— Ласковый, — повторяю я.

Янтарные глаза встречаются с моими, и тут же она отворачивается. Щёки у неё розовеют.

— Да.

— Я не… — я заставляю себя успокоиться. — Я ничего неподобающего не сделал, да? Я не… не заставил тебя чувствовать себя неуютно?

Почти болезненно осознаю свою голую кожу под одеялами. Я сам разделся? Заставил себя лечь к ней в кровать? Я вспоминаю, как цеплялся за неё, когда проснулся. Я… напал на неё?

Гарриет, должно быть, понимает мою панику, потому что напряжение на её лице ослабевает, а прикосновение к моему предплечью становится более уверенным.

— Нет, Нолан. Что бы ты там ни накручивал себе — нет, — она сползает ниже по кровати, и её колено стукается о моё под одеялами. — Ты ничего не сделал.

Её лицо озаряет улыбка.

— Вообще-то это было даже приятно. Ты был как… как большой, пушистый медведь. Ты всё повторял, как тебе нравятся мои объятия. И когда я притащила тебя сюда и запихнула в постель, я слишком боялась оставить тебя спать одного. Ты выглядел… почти пьяным? Магически пьяным. Я пыталась помочь тебе переодеться во что-нибудь поудобнее, но ты… ты просто как-то вжухнул пальцами, и вся твоя одежда исчезла, — я стону, пока она смеётся. — Кроме твоих трусов. Они на тебе.

— Маленькое чудо, — выдавливаю я из себя. Мой взгляд цепляется за её зелёную пижаму. — А ты?

— Я?

Я киваю на её верх.

— Ты сказала, что с твоей одеждой случилось то же самое, но ты вроде как в ней.

— А, — она смотрит на себя и смеётся. — Едва ли. Ты, эм, тоже вжухнул мою одежду, а вместо неё наколдовал мне вот это? — она теребит ткань своего топа. — Ты сказал, что тебе снилась такая.

«Господи».

Я сжимаю губы и смотрю в потолок.

— Ага.

Гарриет фыркает, смеясь.

— Я пыталась лечь на пол, но ты настоял, чтобы мы спали в одной постели, и… ну. Вот мы и здесь, — она тычет мне в голое плечо. — Ты, знаешь ли, очень тактильный во сне.

Я не знаю. Давно уже не делил постель ни с кем, кроме Буилин, а она, мягко говоря, не слишком разговорчива.

Гарриет прикрывает зевок тыльной стороной ладони, одна рука вытянута над головой. Её крошечная зелёная майка задирается, и я вижу полоску кремовой бледной кожи. Мой вчерашний срыв хотя бы в чём-то оказался прав. Она выглядит восхитительно после сна. След от подушки на щеке, расслабленное тело. Ленивые улыбки и тёплая кожа.

Я внимательно слежу за её лицом.

— Если я заставил тебя чувствовать себя неуютно, я…

— Нолан, прекрати, — обрывает она. — Я уже сказала, что ты не заставил. Ты был паинькой, — она поджимает колени к груди и перекатывается на бок. — Тебе лучше?

Я повторяю её позу и засовываю руку под подушку, продвигаю ногу вперёд, чтобы прижаться к ней под одеялом. Если надо, свалю на вчерашний приступ. Я всё ещё ощущаю лёгкое онемение, но головная боль отступает до терпимого уровня.

— Да.

— Хорошо. Я волновалась, — она убирает волосы с лица, потом подкладывает руку под щёку. Она здесь, в своей постели, кажется невозможной нежной. В своих дурацких простынях и дурацкой пижаме. — Почему ты думаешь, твоя магия…

Она делает неопределённый жест и надувает щёки. Имитируя взрыв.

Я фыркаю, смеясь.

Она улыбается.

— Почему ты думаешь, твоя магия взбесилась? — спрашивает она.

— Не знаю. Это самое долгое задание в моей практике.

Слово застревает в горле. Я уже какое-то время не думал о Гарриет как о задании. Это неправильный ярлык, хотя я и не знаю, какой правильный, даже если бы она дала мне пощёчину. Она имеет собственную категорию, и я не до конца понимаю, что с этим делать.

— Может, моя магия бунтует. Принуждает меня. Швыряет во всё сразу, потому что мы тянем.

— Сколько воспоминаний ты обычно посещаешь?

— Двух-трёх обычно хватает. Это не особо сложный процесс.

Её взгляд ищет мой.

— Со мной иначе.

— Ага.

Во многих смыслах с Гарриет иначе.

Я мог бы вернуться в отдел и снова попытаться увидеться с Изабеллой, но боюсь, это вызовет ещё больше вопросов. Я хочу довести всё до самого конца, каким бы он ни оказался.

Я хочу как можно больше времени с Гарриет.

Гарриет ведёт пальцами вверх по моей голой руке, потом вниз. Жадный до её прикосновений, я стягиваю одеяло, чтобы ей было легче меня касаться.

— Ты увидел что-нибудь полезное? — спрашивает она. — Вчера?

Я пытаюсь вспомнить, что мы видели в том вихре, но помню лишь волосы Гарриет у себя на лице и свои ладони, прижатые к её рёбрам. Я так боялся, что она выскользнет из моих рук. Что я потеряю её в этом вихре времени. Всё произошло слишком быстро.

— Нет. Я слишком паниковал, чтобы хоть как-то помочь нашему расследованию. А ты?

Она качает головой.

— Я тоже не увидела ничего такого, что могло бы стать ключом к тому, чтобы ты смог двигаться дальше.

Что-то сжимает мне грудь. Двигаться дальше, к чему-то другому, было движущей силой моего существования десятилетиями, но трудно думать об этом, когда я завернут в простыни с крошечными медвежатами. Когда рядом подушка, пахнущая шампунем Гарриет.

Я не хочу быть где-то ещё. Я хочу быть именно здесь. Она принимает мою паузу за другое.

— Не переживай, — быстро говорит она, ногти легонько царапают вверх-вниз по моему предплечью. — Мы продолжим искать. Я в детстве была очень хороша в этих штуках с поиском предметов на картинках.

— Какие такие спрятанные предметы на картинке?

— Те, что были в конце журналов? — я смотрю на неё пустым взглядом. — Ладно, неважно. Суть в том, что я уверена, если у меня будет ещё немного времени, я смогу во всём разобраться.

— Ага, — соглашаюсь я, голос хриплый, словно царапает. — Ещё немного времени.

«Ещё немного времени».

«Ещё немного времени».

«Ещё немного времени».

Всю свою жизнь я подталкивал время идти дальше. А теперь отчаянно хочу, чтобы оно замедлилось.

— Мы ещё вернёмся к поискам, — успокаивает она меня, её поглаживания по моей руке становятся ленивее.

Я вздрагиваю, подаюсь ближе. У меня появляется гусиная кожа.

Я даже не осознавал, что у меня может быть гусиная кожа.

— Гарриет.

— Что? — её рука поднимается выше, по бицепсу, спускается по линии плеча к верхней части груди.

Она продвигается к моей шее, и я вжимаюсь затылком в её подушку.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, голос низкий, хриплый.

— О, — она убирает руку. — Я просто… Ты хочешь, чтобы я остановилась?

Я хватаю её за запястье и возвращаю ладонь к своей голой груди.

— Нет.

Она смеётся и возобновляет медленный, спокойный ритм поглаживаний.

— Ты сказал кое-что прошлой ночью…

Я приоткрываю один глаз, наблюдая за Гарриет.

Она широко разводит пальцы. Под её ладонью колотится моё сердце.

— Я чесала тебе спину, а ты говорил, как это приятно. Ты сказал… ты сказал, что к тебе никто не прикасался уже сто лет.

Я отгоняю жгучее смущение. В том, что я жажду прикосновений после столь долгого их отсутствия, нет ничего постыдного. В том, что спустя всё это время мне нравится внимание Гарриет, тоже.

— Прошло довольно много времени, — соглашаюсь я. Замолкаю. Сглатываю. — Мне нравится, как это ощущается.

Я переворачиваюсь на спину, и простыни сползают ниже по бёдрам. Делать это в мягком утреннем свете кажется дерзким, но желание чувствовать руки Гарриет на своей коже перевешивает любое смущение. Её ладонь скользит по моему животу, осваивая новую территорию.

— Нормально? — спрашивает она.

Я киваю. Моё тело словно оживает под её прикосновениями — мышцы горят нетерпением, кожа гудит везде, где она касается меня. Гарриет не следует никакому заданному пути. Каждый раз, когда мне кажется, что я знаю, куда она двинется дальше, она меняет направление.

Она обводит участок кожи на моём боку. Проводит ладонями по груди. Её ногти царапают россыпь веснушек, кончики её волос скользят по моей шее. Я издаю сдавленный звук.

Она тихо смеётся и постукивает пальцами по ещё одному тонкому белёсому шраму, прямо под ключицей.

— Откуда он?

— Не помню, — отвечаю я, всё ещё с зажмуренными глазами.

Между ног всё твердеет, наливается кровью. Я благодарен одеялам, наваленным на колени, смущён тем, как её невинные прикосновения так быстро пробудили моё возбуждение.

— А этот?

Она перемещает пальцы к месту у моего бедра, и моя спина выгибается. Я не смог бы вызвать воспоминание, связанное с этим шрамом, даже если бы она приставила нож к горлу и потребовала.

— Не знаю, — бормочу я, слова ленивые, растянуты при произношении. — Я мало что помню из того времени, когда был жив.

Её волосы рассыпаются по моему животу. Что-то тёплое и влажное касается моего шрама.

Мои руки сжимаются в одеяле.

— Наверное, тяжело — не помнить.

Тяжело. Быть неподвижным под её блуждающими прикосновениями. Стараться не реагировать. Стараться не опозориться.

Я открываю глаза и смотрю вдоль своего тела на неё. Кровь во мне кипит от того, какую красивую картину она собой представляет. Одна её рука упирается в моё бедро, другая лежит на животе, её тело нависает надо мной. Одна из бретелей снова соскользнула с плеча, зацепившись за сгиб локтя. Я вижу округлость её груди. Твёрдые вершинки сосков под тонкой тканью. Она смотрит на меня, прикусив нижнюю губу, светлые волосы рассыпаются по плечам.

Она удерживает мой взгляд, когда её рука опускается ниже, ногти царапают тёмную дорожку волос под пупком.

— Можно я…

— Пожалуйста, — выдыхаю я, не давая ей закончить вопрос. Мои бёдра приподнимаются под одеялами, тянутся к её прикосновению. — Пожалуйста, Гарриет, я…

Я сделал бы почти что угодно, лишь бы чувствовать её руки на себе и дальше.

Она утихомиривает меня улыбкой, приподнимаясь. Проводит одним кончиком пальца от одной подвздошной кости к другой, и я издаю жалкий, скулящий звук, откидывая голову на её подушки. Она ухмыляется.

— Я хочу, чтобы ты был уверен, — говорит она.

— Я уверен, — бормочу я в ответ, пьяный от желания и потерянный. Это как перемещение во времени. Как верёвка, затянутая вокруг груди, тянущая всё сильнее. — Не останавливайся.

— Не остановлюсь, — обещает она. Гарриет находит одеяла, сбившиеся вокруг моих бёдер, и тянет. — Приподнимись для меня, — шепчет она.

Я делаю, как она просит, приподнимаю бёдра, позволяя ей убрать одеяла. Моё смущение испарилось, уступив место предвкушению. Мне всё равно, что я мучительно возбуждён от нескольких невинных прикосновений. Мне всё равно, что Гарриет это увидит.

Я хочу, чтобы она увидела. Она заслуживает знать, насколько сильно я её жажду.

Она сдёргивает простыни и, не глядя, отбрасывает их к изножью кровати, её руки ложатся мне на бёдра. Я засовываю руки под подушку под головой, крепко сжимая её. Мои руки напрягаются. В первый раз, когда я использовал свою магию, я чувствовал себя так же. Как будто не мог контролировать себя.

Её взгляд скользит вниз и расширяется, когда она видит, как я натягиваю трусы.

— О, — говорит она, проводя языком по нижней губе.

— Да, — выдыхаю я. Прятаться больше некуда. Я, наверное, мог бы кончить, просто глядя на неё. — Мои извинения, — добавляю я после ещё одной долгой паузы, вовсе не это имея в виду.

Глаза Гарриет резко поднимаются к моим.

— Извиеняешься?

Она запускает один палец под резинку и водит по нежной коже на внутренней стороне моего бедра. Место, как оказалось, напрямую связанное с моим членом.

— Да.

Она просовывает всю ладонь под резинку, ткань натягивается вокруг её запястья. Она намеренно держит прикосновения подальше от того места, где мне хочется их сильнее всего, её пальцы скользят по внутренней стороне бёдер.

— Почему ты извиняешься?

— Не знаю, — стону я. — Кажется, так правильно.

Она улыбается.

— Моя рука у тебя в трусах — не тот момент, когда нужно быть правильным.

«Господи».

Очень надеюсь, что нет. Она смещается и обхватывает ладонью мой член, её прикосновение слишком лёгкое.

Этого мало. Мне нужно больше.

— Гарриет. Пожалуйста, — умоляю я.

— Я делаю тебе больно?

— Нет, — «да». — Сильнее. Пожалуйста. Обхвати меня и… — «да». — Вот так. Мне нужно…

— Тшш, — она снова унимает меня, и её вес смещается. Она крепче сжимает мой член, и лёгкое веселье исчезает с её лица, когда она начинает двигать кулаком вверх и вниз. Я издаю невнятный, захлёбывающийся звук. — Я позабочусь о тебе.

— Знаю, что позаботишься, — я говорю бессмыслицу, слишком сосредоточенный на ощущении её маленькой ладони, скользящей вверх и вниз по моему члену. Длинные, ленивые движения. — Ты всегда так делаешь.

Она даже не понимает, насколько хорошо она обо мне заботится. Своими лёгкими улыбками и аккуратными прикосновениями. Слишком мягким сердцем и этим умным ртом. За какие-то несколько недель она заставила меня чувствовать себя живее, чем я чувствовал десятилетиями. Она осветила все самые тёмные углы моей души.

— Сильнее. Сделай… сожми меня сильнее.

Она издаёт довольный звук и крепче сжимает. Несколько движений, и я уже почти на краю, мои бёдра двигаются на встречу её руке, толкаются в её ладонь. Мои руки находят изголовье за мной, пальцы вцепляются в его край. Дерево скрипит.

Я зажмуриваюсь, стараясь удержать самообладание. Не хочу, чтобы это заканчивалось. Слишком хорошо.

— Гарриет, — выдыхаю я, и в ответ она издаёт ещё один низкий звук.

Я чувствую, как он вибрирует в костях, тяжёлым нажимом предвкушения, который начинается там, где она меня трогает, и раскручивается наружу. Это похоже на мою магию, но теплее. Настойчивее. Оно распространяется в груди и пульсирует, гудит в такт крови, ревущей в теле, и движениям руки Гарриет.

— Я близко, — говорю я ей. — Я… я близко.

И сразу же её хватка слабеет.

— Не сейчас, — шепчет она.

— Нет. Пожалуйста.

Удовольствие отступает, резкая боль выбивает воздух из лёгких. Я в панике, нуждающийся, сведённый к бездумно умоляющей версии самого себя. Я открываю глаза и приподнимаюсь на локтях, наблюдая, как она стягивает мои трусы ниже, оставляя их сбитыми вокруг бёдер.

— Я позабочусь о тебе, — повторяет Гарриет, и прежде чем я успеваю осознать её намерение, её руки упираются мне в бёдра, а её голова опускается к моим коленям.

Она берёт меня в свой тёплый, влажный рот.

— Блядь, — стону я. Одна дрожащая рука поднимается и тонет в её волосах. — Я сейчас… я не могу… ты выглядишь… блядь.

Она поднимает на меня взгляд, и я наматываю все её волосы на кулак, используя их, чтобы задать темп. Она следует ему идеально, опускаясь вниз, потом вверх, потом снова вниз. Её глаза не отрываются от моих.

— Скажи мне, — рычу я. — Скажи мне, что мне можно.

Она даёт разрешение медленным морганием, когда втягивает щёки и сильно сосёт меня. Её язык двигается вокруг меня, и всё, я кончил. Я падаю в подушки и сжимаю обеими руками её волосы, отпуская себя и грубо вгоняя свой член в её рот, удовольствие ревёт во мне, как циклон. Она позволяет мне делать, как я хочу, стонет вокруг меня, пока оргазм не берёт меня за горло.

Я — одно сплошное ощущение. Жар и похоть, и бред. Магия разливается вокруг меня, выстреливая искрами, но опускаясь на нас, как снежинки.

Я смутно ощущаю, как она отстраняется, её руки всё ещё упираются в мой торс.

— Нолан, — голос Гарриет звучит очень далеко. — Нолан, открой глаза.

— Не могу, — задыхаюсь я, грудь поднимается и опускается.

Гарриет фыркает со смехом. Она снова прикасается к моей груди.

— Смотри.

Я с усилием приоткрываю глаза. Комната заполнена кружащимися снежинками, они лениво падают с потолка и приземляются на нашу голую кожу. Должно быть, я потерял контроль над магией, когда… когда потерял контроль над собой. Золотистые искры танцуют между снежинками, моя магия гудит под кожей. Гарриет смеясь протягивает руку, пытаясь поймать несколько, но они тают. Я чувствую, как они тают и на моей голой груди, пока я ошеломлённо моргаю, глядя в потолок. Поцелуи тепла вместо укусов холода.

Моя магия снова пульсирует, и с потолка появляются новые снежинки.

— Ты сделал из комнаты снежный шар, — говорит Гарриет, в восторге.

Я тянусь к ней. Мне нужно, чтобы она была ближе. Она падает мне на грудь с приглушённым «уф», снежинки припорошили её волосы.

Она — самое прекрасное, что я когда-либо видел.

— Нет, — говорю я ей, моя магия пульсирует почти так же быстро, как сердце. Снежинки ускоряются им в такт, между нами мерцают золотые искры. — Это ты.