Гарриет

Я слетаю вниз по лестнице, пока какой-то безумец колотит в мою дверь, а зубная щётка у меня зажата между зубов. Я не ждала гостей, и уж точно не ждала Нолана. Не так скоро после того, как он ушёл.

Я вожусь с засовом, пока его тень мечется по другую сторону моих занавесок, руки на бёдрах, голова опущена.

— Ты была права, — говорит он, задыхаясь, как только я открываю дверь.

Все те четыре минуты, что мне понадобились, чтобы ответить, он попеременно тыкал в мой дверной звонок, ворчал на него, а когда ни то, ни другое не сработало, начал стучать кулаком. Волосы у него торчат во все стороны, куртка вывернута наизнанку, глаза блестят.

Он выглядит так, будто только что выпил целую цистерну эспрессо. Или нашёл себе новое хобби между перемещениями во времени, копанием в прошлом и преследованиями. Похож на адреналинового наркомана, может быть. Или бейсджампера⁸.

Я смотрю на него с тревогой, щётка всё ещё торчит у меня изо рта. Когда он оставил меня на катке, он еле держался. А теперь он прямо лучится энергией.

— Тыфвфрядве? — спрашиваю я.

Он пялится на меня.

— Это был английский?

Я вытаскиваю щётку изо рта.

— Ты в порядке? — говорю я медленно, стараясь выговаривать слова с полным ртом зубной пасты.

Он упирает одну руку в дверной косяк, щурится на меня.

— Ты хочешь поиграть в шарады?

Я закатываю глаза и разворачиваюсь, направляясь в маленький санузел у входа. Дверь за собой оставляю открытой, молчаливое приглашение, сбитая с толку резкой сменой его настроения.

У нас на юрфаке был один студент, который однажды сорвался посреди лекции. Он начал неудержимо смеяться, вырывая страницы из книги. Натянул носки на уши и сказал, что он слон. Его пришлось выводить полицейским.

Интересно, будут ли у Нолана носки на ушах, когда я присоединюсь к нему в гостиной.

Я сплёвываю пасту и хватаю полотенце для рук, утыкаясь лицом в мягкую ткань. Когда снова поднимаю голову, Нолан стоит прямо за мной.

— Господи, — ахаю я. — Тебе нужен колокольчик.

— Колокольчик?

Я поворачиваюсь, поясницей упираясь в раковину. Тут нет места для двух взрослых. Тут едва хватает места и для одного. Его грудь касается моей каждый раз, когда я дышу.

— Почему ты в моей ванной?

Нолан хмурится и изучает унитаз. Он выглядит одновременно озадаченным и удивлённым, будто не ожидал, что у меня есть водопровод в доме.

— Это что такое? Я думал, это кладовка.

— Ты думал, я сплёвываю пасту в кладовке?

— Смертные обычаи ускользают из моей памяти, — он машет над головой рукой. — Мне нужно с тобой поговорить.

— В моей ванной?

— Место не важно.

— Ладно.

Это… нормально. Не объясняет только, почему он стоит так чертовски близко и смотрит на меня с такой интенсивностью, что это уже почти мания. Тёмные глаза. Стиснутая челюсть, которая напрягается и сжимается, пока он меня разглядывает. Я разворачиваюсь вполоборота и бросаю щётку в один из запасных стаканчиков, потом прячу зевок в тыльной стороне ладони.

— Твоя начальница тебе что-то объяснила? — спрашиваю я, борясь с остатками усталости. Пожалуй, мне стоит смириться с тем, что я никогда не буду понимать, что происходит. Я моргаю, прогоняя сон, собирающийся в уголках глаз. — Она дала тебе какой-то совет?

— Нет, — говорит он, всё ещё глядя на меня. Он поднимает руку и касается пряди моих волос, заправляя её мне за ухо. Костяшки задевают щёку. — Твои волосы, — он вздыхает. — Их так много.

— Я в курсе, — я собираю их одной рукой и перекидываю за плечо. — Что с тобой? Ты странный.

— Я не странный.

— Ты абсолютно странный.

— Вопрос перспективы. Я бы предпочёл термин «заряженный».

— Ладно, — говорю я медленно. — Что тебя так зарядило?

Он опирается плечом о стену.

— Я не успел поговорить с начальницей.

— Нет?

Он качает головой.

— Было ЧП со жнецом.

— Со жнецом?

— С мрачным жнецом, — уточняет он так, будто упоминание воплощения смерти должно всё объяснить и не вызвать мгновенно около семидесяти юсмлщхуеиощзп13о тысяч дополнительных вопросов.

— Они существуют? — шепчу я.

— Это не суть этого разговора.

— Хотелось бы знать, в чём суть этого разговора.

Я не хочу быть здесь с ним. Я хочу быть в своей кровати, уже наполовину в бессознательности, отчаянно стараясь не думать о том, каково это, когда Нолан уделяет мне всё своё внимание, целиком и без остатка.

Я всю неделю каждую ночь вижу его во снах, в основном новые версии реальных воспоминаний. Поворот налево вместо направо. Остальное — чистая выдумка. Фантазии. Нолан за моим кухонным столом, нанизывает клюкву на ленту. Нолан, развалившийся на моём диване лишь в красных пижамных штанах с оленями. Я в такой же футболке, сижу верхом у него на коленях. Мой рот у его шеи, а его руки — у меня в волосах.

Нолан в антикварной лавке, читает в дальнем углу, закинув ногу на ногу, и его лицо светлеет, когда он меня видит.

Это становится проблемой. Кажется, я начинаю влюбляться.

Я начинаю чувствовать к призраку, который исчезнет до конца месяца.

Но я ничего не могу с собой поделать. Нолан не кажется мимолётной прихотью, когда мы вместе. Он кажется мужчиной. Мужчиной с неохотной улыбкой, острым умом и разрушительно мягким сердцем под всей этой фланелевой бронёй. Тем, кто так же одинок, как и я.

— Я не мог ждать, — говорит он, кладя одну руку на раковину у моего бедра. — Вот в чём суть этого разговора.

Его мизинец тянется вперёд, проводя по мягкой ткани моей пижамы. Для сегодняшнего сна я выбрала зелёную с танцующими щелкунчиками.

— Я не хотел ждать, — добавляет он тихо, поднимая взгляд от моих пижамных штанов к лицу.

Желудок делает олимпийское сальто.

— Наш разговор на днях, — говорит он, всё так же разглядывая меня. — Когда мы обсуждали мои незавершённые дела. Думаю, ты была права.

Я вздрагиваю и хмурюсь. «Обсуждали» — вежливое слово для того, что это было.

— Не уверена, что нам стоит снова об этом говорить, — возражаю я.

Не уверена, что моё сердце выдержит ещё одну оплеуху. Не после катка, когда казалось, что мы подбираемся ближе к чему-то, что похоже на дружбу. Не после того, как он прижимался ко мне у камина, зарывшись лицом мне в шею и дрожа всем телом. Не после того, как я признала, что Нолан начинает мне очень нравиться, очень сильно. Слишком сильно.

— Почему нет? — шепчет он.

— Потому что ты немного взвинчен.

Я протискиваюсь мимо него в гостиную и сразу направляюсь к банке для печенья в форме снеговика на каминной полке. Там я держу запас леденцов-тросточек на случай экстренной эмоциональной поддержки. Сейчас самое время.

К сожалению для меня, в банке отчётливо не хватает леденцов. Похоже, за последние полтора месяца мне пришлось немало поддерживать себя эмоционально.

Я бросаю пустую банку и перехожу к пряничному домику под ёлкой, поднимаю крышку и заглядываю внутрь.

Нолан послушно следует за мной, от пряничного домика, к дивану, к хлебнице на кухне.

Каждое тайное место — пусто.

— Я, правда, ем столько конфет?

Нолан прислоняется к дверному косяку, скрестив руки на груди.

— Да, — констатирует он. — Ешь.

Я выдыхаю через нос и смотрю в потолок.

Я раздражена, но больше всего — меня бесит это.

Краем взгляда вижу, как Нолан подходит ближе.

— Почему ты за мной ходишь? — огрызаюсь я.

— Я иду туда, куда идёшь ты, Гарриет, — отвечает он.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Никогда не просила ни о чём из этого. И уж точно не просила призрака, который торчит рядом только потому, что обязан. Это постоянное напоминание — щепотка соли на едва затянувшихся ранах.

Никто никогда не оставался. Никто никогда не выбирал меня. Мне не нужно, чтобы он постоянно напоминал, что он здесь лишь потому, что должен.

— Потому что ты меня преследуешь, — говорю я в потолок, резче, чем хотела.

Кончики пальцев мягко касаются моей щеки. Нолан держит леденец-тросточку прямо перед моим носом.

Я колеблюсь, потом беру его.

— Почему ты расстроена? — спрашивает он, пока я яростно грызу конец мятной палочки. Это мой любимый бренд, с тонкими красными полосками, а не с толстыми. — Я думал, ты обрадуешься.

— Ты довольно быстро передумал. Извини, если я не в восторге.

— Не так быстро, как тебе кажется, и не только прошлое заставило меня передумать.

— Что это значит?

— Есть и другое. То, что… убедило меня, что, возможно, ты можешь мне помочь. Как ты и сказала.

Я перекладываю леденец на другую сторону рта.

— И что это за другое?

Румянец окрашивает его щёки прямо под щетиной. Кровь с молоком для моего любопытства.

— Я обязан этим делиться?

Я киваю. Я ни за что не выпущу его из этой комнаты без объяснений. После всего — это самое малое, что он может сделать.

Он вздыхает и запрокидывает лицо к потолку, шея и челюсть очерчены резко. Он, правда, выглядит так, будто из другого мира, другого времени. Как выцветшая фотография на самом дне сундука, помятая по углам, с рваными краями. Потемневшая в одних местах, выцветшая в других.

Что-то оставленное. Что-то забытое.

— Всё меняется. Я чувствую, как меняется. Это как… как небо, да? Перед снегом. Когда ночь задерживает дыхание, и тучи сгущаются. Когда ещё не совсем темно, но… уже смеркается. Фонарь. Вот что я чувствую. Будто зажгли фонарь. Я не знаю, как ещё это описать, — его взгляд ищет мой, на мгновение опускаясь, чтобы проследить контуры моего лица. Интересно, что он там ищет и сможет ли найти. Его рот тянется вверх с одной стороны, тень ямочек появляется на обеих щеках. — Ты — первое за сто лет, что заставило меня вообще что-то чувствовать, Гарриет Йорк, и я не думаю, что это случайность.

Я медленно выдыхаю. Трудно услышать эти слова и не привязаться к самой идее. Я никогда ни для кого не была особенной. Никогда ни для кого не была нужной. Единственное, какие чувства я обычно вызывала в других — смутное раздражение и разочарование.

Или хуже — вообще ничего.

Соблазнительно стать для Нолана чем-то другим.

И всё же. Мне нужно больше.

— Что изменилось? — спрашиваю я.

Его полуулыбка становится острее. Он тянется к одному из моих локонов, накручивает его на указательный палец и один раз дёргает.

— Ты имеешь в виду, кроме того, что мы попали в одно из моих детских воспоминаний?

Я киваю.

Он глубоко выдыхает, остальная ладонь проходит под моими волосами. Он касается задней стороны моей шеи, ладонь плотно прижимается к коже. Может, удерживает себя. А может — удерживает меня.

— Мне страшно, — признаётся он.

Я смягчаюсь.

— Чего?

Его взгляд мечется между моими глазами.

— Боюсь, если скажу вслух, это перестанет быть правдой.

— Ты можешь мне сказать.

Его пальцы сжимаются на затылке.

— Сегодня утром мой кофе был подгоревший, — он глотает. — На вкус был полное дерьмо.

— Эм… ладно?

— Я мог это почувствовать, Гарриет. Я мог почувствовать вкус кофе сегодня утром и лимонной карамельки, которую ты дала мне. Я обжёг руку у камина на катке, и сегодня утром, когда я выходил из дома, мне было холодно. Я снова чувствую, — его глаза ищут мои. — Я чувствую довольно много.

В середине моей груди щемит боль.

— Что-нибудь ещё?

— Разве этого недостаточно?

— Есть кое-что, о чём ты мне ещё не сказал. Я вижу.

Его рот складывается в мрачную улыбку, челюсть напрягается и расслабляется.

— Мне приснился сон, — пауза. — Про тебя.

— Про меня?

— Ахм, — говорит он. — Про тебя.

— Ты же говорил, что тебе не снятся сны.

— Не снятся, — соглашается он, и голос проваливается куда-то ниже.

— Ох.

Я думаю о снах, которые снились мне о нём. О тёплом, зудящем ощущении под кожей. О том, как я иногда просыпаюсь, положив руку низко на живот. Жар приливает к щекам.

— Это был… это был хотя бы хороший сон?

Его взгляд медленно проходит по моему лицу. Ниже, к V-образному вырезу моей пижамной майки и туда, где я совершенно точно не ношу лифчик. В уголке его рта появляется язык, и его ладонь сильнее сжимается на моём затылке. Из меня вырывается дрожащий вздох.

— Это был очень хороший сон, — хрипло произносит он.

У меня всё обрывается в животе. Я облизываю губы, и внимание Нолана смещается туда. Он ещё раз медленно обводит круг пальцами по выступу у основания моего позвоночника, и я вздрагиваю в своей пижаме.

Наверное, пульс сейчас как отбойный молоток. Как какая-нибудь тяжёлая техника, что разгоняется в работе всё сильнее, чем дольше я стою вот так, рядом с ним.

Но мне не стыдно. Я чувствую своё тело и его. Момент, который растягивается между нами, пока всё не становится вязким и медленным. Огни ёлки и гудок где-то через всю гавань. Ветер у окон и липкая мятная палочка, зажатая у меня во рту.

— Думаю, ты возвращаешь меня к жизни, Гарриет.

— Нелепое заявление.

Он пожимает плечами. Едва на сантиметр.

— Нет, если это правда.

Я медленно выдыхаю, разглядывая. Выражение его лица открытое и честное.

— Тогда, наверное, это хорошая причина, — шепчу я, заполняя пространство между нами, пытаясь прорезать напряжение, которое стиснуло нас обоих. Я хочу подойти к этому академически, вставить ещё одну улику на её место, но я также хочу наклониться вперёд и уткнуться лицом ему в грудь. — Это… эм. Это имеет смысл. Если ты, ну… переживаешь всё это.

«Я понимаю теперь. Я понимаю, почему ты мог передумать».

Часть напряжения уходит из морщинок у его глаз, лицо у него такое искреннее, что мне хочется плакать.

— Тогда ты поможешь мне? — он пытается улыбнуться. — Положишь конец десятилетиям слепого отчаяния и отправишь меня в загробную жизнь моей мечты?

Я пытаюсь разглядеть, что стоит за его бравадой.

— Этого ты хочешь, Нолан?

«Правда?»

Его насмешливая улыбка соскальзывает с лица.

— Мне нужно это, Гарриет, — говорит он. — Мне нужно двигаться дальше. Мне нужно что-то другое.

Я стараюсь, чтобы эти слова не ужалили, но это как ведро ледяной воды на жар, который кипел между нами. Я вырываюсь из его хватки.

Конечно, он хочет чего-то другого. Он был здесь десятилетиями, без надежды, за которую можно держаться. Он ненавидел такое существование.

Я не могу быть эгоисткой. В конце концов, какое будущее у меня вообще может быть с призраком? Я потерялась в фантазии, и это нужно прекратить.

Мне нужно собрать всё это в узелок и отпустить.

— Конечно, — говорю я, заставляя себя улыбнуться и игнорируя резинку разочарования, которая медленно стягивает середину моей груди.

Я могу. Я могу помочь ему, не проваливаясь глубже во всё это. Помогу ему уйти, он исчезнет, и я вернусь к своей жизни без призраков. У меня останутся тёплые воспоминания об этой… совершенно нелепой череде событий. Как латунные шарики, что висят на моей ёлке у окна. Я аккуратно сложу их в коробку в конце сезона и уберу на чердак. Буду иногда доставать, чтобы поразиться, какие они красивые, особенные и уникальные, а потом снова прятать.

Всё будет хорошо.

Со мной будет всё хорошо.

Так всегда и бывает.

Я выдавливаю из себя улыбку.

— Я сделаю всё, что смогу, чтобы помочь.

Я всегда умела быть ровно тем, что людям нужно.