Нолан

Я смотрю на безымянную дверь передо мной.

Хотя я не отличаюсь лучшим чувством времени, я точно знаю, что просидел в этом чудовищном кресле с золотистым узором достаточно долго, чтобы одна нога онемела, а по задней стороне икры пробегало неприятное покалывание каждый раз, когда я хотя бы подумаю о том, чтобы пошевелиться. Это ещё одно новое развитие в моём постоянно меняющемся существовании.

Я поднимаю ногу и опускаю её, и под кожей взрывается зудящее, мучительное ощущение. Мимо проходит одна из продавщиц с едва заметно насмешливым выражением лица, прижимая к груди связку шёлка и шерсти. Гарриет заперлась в примерочной почти на двадцать пять минут, примеряя платья для бала у родителей, а я остаюсь в плену этого орудия пыток, которое маскируется под кресло.

Она согласилась мне помочь, но с тех пор держится отстранённо. Она говорила сквозь зубы о планах на день, когда я встретил её на тротуаре перед её домом, и сдалась только тогда, когда я подкупил её черничной датской слойкой, которую схватил наугад. Она смотрела на выпечку неприятно долго. Я уже решил, что совершил ошибку, но потом она выдавила полубессильную улыбку и съела её за три укуса, нехотя позволив мне присоединиться к её утренним делам.

Но она не смотрит мне в глаза. Её улыбки достаются мне труднее. Я оступился, и не знаю, как это исправить. Я даже не знаю, с чего начать.

Я думал, она будет довольна. Самодовольство Гарриет не идёт, но я думал, она хотя бы будет весёлой оттого, что оказалась права.

За закрытой дверью поднимается шум, и ещё одно тёмно-синее платье вылетает через верх и небрежно повисает там же, где остальные. Бардак из тяжёлой, накрахмаленной ткани. Я провожу рукой по затылку и вздыхаю.

— Это была твоя идея, — голос Гарриет резко звучит из-под двери. — Никто не говорил, что ты обязан идти со мной выбирать платье.

Я думал, увижу Гарриет в вечернем наряде из «первого ряда», но пока я вижу только облупившуюся белую краску двери примерочной, и Гарриет, которая по ту сторону воюет с разными тканями.

Прошлой ночью она снова приснилась мне. На ней был один из её пижамных комплектов, которого я раньше не видел. Огромная фланелевая рубашка до середины бедра, а под подолом — голые, сливочно-бледные ноги. На мне были такие же брюки, и она забралась ко мне на колени, положив руки мне на плечи, а колени — разведя у моих бёдер. Я провёл руками по спине под рубашкой и ладонями — по тёплой коже, просто глядя на неё.

Когда я проснулся, мне показалось, что я чувствую запах перечной мяты.

— Можешь принести мне это в другом размере? — рука Гарриет появляется из-за двери, держа платье.

Она трясёт им из стороны в сторону, пока я пытаюсь разогнать паутину своей фантазии.

Я встаю с ворчанием и забираю платье, подставляя носок ботинка в щель двери, когда она тут же пытается снова её закрыть. Один большой карий глаз смотрит на меня, а беспорядочная россыпь локонов закрывает половину лица.

— Ты не дала мне увидеть ни одного платья, — говорю я.

— Никто не говорил, что ты увидишь платья.

— Это подразумевалось.

— Кем?

«Мной», — думаю я с тоской, и этой болью в груди. — «Этим… томлением, от которого я никак не могу избавиться».

«Я не хотел ничего десятилетиями, но, кажется, я хочу тебя».

Я хмуро изучаю одно из платьев.

— Почему ты носишь этот цвет?

— Потому что есть дресс-код для этого мероприятия, — между её бровями появляется складка. Я мягко тыкаю в неё пальцем. Она отмахивается. — И я не отклоняюсь от инструкций.

Я знаю, что не отклоняется. Это, пожалуй, самое очаровательное и самое раздражающее в ней. Гарриет делает ровно то, что обещает, какой бы ценой это ни обошлось ей самой. Как бы с ней ни обращались в ответ.

— Думаю, тебе стоит надеть красное, — говорю я.

Ей нужно что-то яркое. Что-то, из-за чего она будет сиять.

— А я думаю, тебе стоит принести мне другой размер, — пропевает она в ответ, оттесняя меня от двери.

Я закатываю глаза и собираю гладкую ткань её платья, отходя в тот ряд, откуда она его взяла.

Вешаю платье на нужную стойку и пролистываю варианты. Не могу разобрать эти крошечные ярлыки, поэтому бросаю это дело и вместо этого направляюсь совсем в другой отдел. Один наряд цепляет мой взгляд, и я усмехаюсь, хватая его и возвращаясь к Гарриет в её крепость одиночества, стуча дважды.

Дверь открывается. Её рука тянется наружу. Я отдаю ей новое платье.

— Нолан, — сразу говорит она. — Это не то, что я просила.

— Ты права. Это лучше, — я возвращаюсь в кресло и вытягиваю ноги. Онемение ушло, вместо него — лёгкое, почти радостное предвкушение. — Давай. Примерь.

Она высовывает голову из примерочной. Плечи голые, волосы убраны на одну сторону. Я вцепляюсь в спинку этого отвратительного кресла, и дерево протестующе скрипит.

— Я не могу это надеть.

Я перестаю пытаться пересчитать веснушки на изгибе её плеча.

— Это кто сказал?

Её нос морщится.

— Моя мать. И уже упомянутый дресс-код.

— Ты всегда делаешь так, как она говорит?

— Да, — просто отвечает Гарриет. — Я делаю так, как говорят все. Это определяющая черта характера.

— Ты не делаешь так, как говорю я, — я киваю на платье у её бока. — Вот тебе пример.

— Ну, ты — это ты.

Я улыбаюсь. Мне нравится быть исключением из правил Гарриет, даже если это меня бесит.

— Кажется, я помню маленькую девочку, которая с восторгом украла игрушечную лодку.

Ответная улыбка на секунду касается уголков её рта.

— Это было давно. С тех пор я кое-чему научилась, — улыбка исчезает, её сменяет задумчивый хмурый взгляд. — Так проще.

— Для тебя или для всех остальных?

Она не отвечает, но опущенный взгляд говорит достаточно.

Я прикусываю язык, сдерживая вздох. Гарриет прячет так много той, какой хочет быть, за той, какой считает себя обязанной быть. Ясно, что её мать сыграла огромную роль в том, чтобы внушить — ей нельзя быть никем, кроме как идеальной и разумной. Но также очевидно и то, что Гарриет будто пытается искупить что-то. Хотел бы я знать, что именно.

— Возможно, тебе нужен лёгкий толчок в нужную сторону, — я киваю на сливово-фиолетовый шёлк у неё в руке. — Побалуй меня.

Она долго смотрит на меня, потом без единого слова исчезает обратно в примерочной. Я сижу и смотрю на дверь и позволяю себе представить.

Как платье гладко скользит по её телу. Тонкие бретели на её плечах. Волосы, кокетливо спускаются к верхушкам груди. А её соски просвечиваются сквозь тонкую ткань. Крошечная молния на спине и то, как бы твёрдость металла ощущалась между моими пальцами. Мой рот у её шеи и мой нос в её волосах. Интересно, как далеко опустится её румянец. Смогу ли я собрать в кулаки шелковистую, гладкую ткань её юбки и прижать её к зеркалу. Будет ли она смотреть, как я опускаюсь на колени позади неё в отражении, или обернётся. Запустит пальцы мне в волосы, пока я прижимаюсь лицом между её бёдер и…

— Когда закончу здесь, мы можем отправляться, — зовёт она через дверь.

Меня так резко выдёргивает из мечтаний, что я вгоняю колено в крошечный, бесполезный мраморный столик рядом с креслом. Продавщица проплывает мимо с самодовольным фырканием, бросая в мою сторону понимающий взгляд.

Я вытягиваю ногу с хмурым выражением.

— Отправляться?

— Путешествовать, — медленно говорит она, со всей тонкостью корабельного гудка. — Ну, знаешь. В воспоминания, где нам нужно побывать в прошлом.

Внутри тепло оседает от улыбки.

— Да, я понял, — я делаю паузу, всё ещё пытаясь вытащить мозг обратно из вспышек голой кожи и гладкого шёлка. Я щёлкаю языком. — Мы можем выезжать, а можем сначала пообедать. Как тебе больше нравится.

— Пообедать?

— Говорят, люди так делают.

Она молчит ровно три удара сердца.

— Это то, что люди делают, — наконец говорит она.

Я смеюсь в кулак.

— Я хочу быть с тобой человеком, Гарриет.

За дверью Гарриет тихонько мычит. Мыканье быстро переходит в ворчание. Слышится резкий выдох и затем глухой удар. Такое чувство, будто она там борется с барсуком.

— Всё нормально? — спрашиваю я.

— Кажется, я застряла.

— В платье?

— Да, в платье, — она бормочет что-то себе под нос, я не разбираю. — Молния заела или… что. Не уверена, что ты принёс мне правильный размер.

Я почти уверен, что не принёс. Я бросил на ярлык лишь быстрый взгляд, вместо этого оценил растяжимость ткани и представил её на изгибах задницы Гарриет. Это было не логичное решение.

Я оказываюсь у двери двумя быстрыми шагами, обе руки упираются в косяк.

— Открывай.

Звук, который она издаёт — возмущённый.

— Ни за что.

— Гарриет.

Я прижимаюсь лбом к двери примерочной и дважды стучусь по ней.

Эта женщина.

— Не зазнавайся.

— Дело не в этом, — она долго молчит. — Дело в приличиях.

Что-то тугое, болезненное перехватывает мне горло. Я прочищаю его раз, потом ещё раз. Я представляю сливовый шёлк и алебастровую кожу. Розовый румянец и медово-русые волосы.

— Я закрою глаза, — говорю я хриплым голосом.

— Нет, спасибо. Я сама разберусь.

Я жду, терпеливо, слушая звуки её борьбы.

— Ладно. Кажется, меня нужно вырезать из этого платья. Можешь позвать ту продавщицу?

Я мельком оглядываюсь через плечо. Продавщицы нигде не видно.

— Конечно, — вру я. Я не двигаюсь ни на сантиметр.

— Я вижу твои ноги под дверью, Нолан.

«Блядь».

— Не знаю, куда она ушла. Если впустишь меня, я быстро разберусь, — я морщусь. Я бы не звучал менее возбуждённым, зелёный мальчишка, даже если бы старался. — Я просто имел в виду…

Дверь открывается. Её лицо… она выглядит так же, как тогда, когда мы переместились в её прошлое в первый раз. Румяная, чуть выбитая из колеи. Растрепанная, но смелая.

Красивая.

— Я поняла, что ты имел в виду, — говорит она, побеждённо.

Она просовывает руку в щель, сжимает пальцы у меня на груди. Дёргает меня в крошечную комнатку и быстро захлопывает дверь за мной. Поворачивается, подставляя мне спину, плечи подняты к ушам.

Одна бретелька перекручена. Зажата в молнии, которая наполовину спущена по её спине.

Её голая спина, без единого следа белья.

Я смотрю на россыпь веснушек у основания её шеи и выпускаю вдох из самой глубины души.

Она дёргает плечами.

— Помоги, пожалуйста.

Кажется, помощь нужна мне. Я немею от вида её голой спины. От мягкого изгиба и двух ямочек у основания позвоночника, дразнящих меня между складками дорогой ткани.

Я хочу схватить платье с обеих сторон и дёрнуть. Хочу опуститься на колени и узнать, какой у этих углублений вкус.

— Нолан, — огрызается Гарриет. — Поправь молнию.

Молния. Молния. Я не вижу никакой молнии.

— Я… я… что ты… то есть… — у меня сначала отвисает челюсть, и я затем захлопываю рот. Мне нужно собраться, но я не понимаю, с чего начать. — Я не могу найти молнию, — выдавливаю я сквозь зубы.

Она смотрит на меня через плечо. Я однажды утонул в океане, и думаю, что так же легко могу утонуть и в Гарриет. Уйти под воду, раствориться в ней и потерять себя на дне.

Возможно, заходить в эту крошечную комнату с полуодетой Гарриет после череды непристойных снов о ней было не лучшей идеей.

Я недооценил платье.

Я недооценил Гарриет.

— Ты сказал, что поможешь, — шёпотом почти кричит Гарриет, её руки поднимаются ещё выше. Одна из бретелей соскальзывает по изгибу её руки, и я машинально возвращаю её на место.

— Я пытаюсь помочь.

— Делая… что именно? Стоя тут? Время от времени рыча?

В ответ у меня вырывается ещё один глубокий звук где-то из середины груди.

— Я вырабатываю стратегию.

— Стратегию, — повторяет она сухо.

— Да. Я пытаюсь понять, с чего начать.

— Начни с молнии, — огрызается она. — И дальше по ситуации.

Я колеблюсь.

— Ты уверена?

— Нолан, клянусь, я…

— Ладно, ладно.

Я нахожу молнию в самом низу её спины, зажевавшую ткань. Она вздрагивает, когда я берусь за неё, мои костяшки задевают её кожу, пока я осторожно тяну за застрявший материал. Я просовываю палец между платьем и её позвоночником, чтобы лучше ухватиться, и сжимаю зубы, когда моё прикосновение скользит по изгибу её задницы.

— Ещё секунду, — уговариваю я, одна рука на её бедре, пальцы широко распахнуты, чтобы удержать её.

Столько тёплой кожи. То, как её тело изгибается навстречу моему. Мне кажется, у меня сердечный приступ.

— Почти.

Я освобождаю молнию ещё одним мягким движением, и она плавно идёт вверх, стороны платья сходятся.

Идеальная посадка, когда ткань больше не зажата молнией.

— Вот, — говорю я, опуская руки. Смотрю через её плечо на наше отражение в зеркале. — Готово.

— Спасибо, — она вздыхает с облегчением.

— Не за что, — рассеянно отвечаю я, позволяя взгляду скользнуть по платью и тому, как тёмно-фиолетовая ткань обнимает её формы.

Лиф тугой, мягкие округлости груди приподняты. Юбка разливается по бёдрам, как вода, собранная у одного бедра. Она переступает с ноги на ногу, и через высокий разрез сбоку появляется бледное бедро.

Господи. Она выглядит как нечто, высеченное из мрамора. Как нечто, достойное поклонения.

— Ты пялишься, — шепчет она.

— Не могу удержаться, — шепчу я в ответ.

Её руки порхают перед ней, потом она сжимает ткань юбки в кулаках.

— М… плохо выглядит?

— Плохо? — я резко поднимаю взгляд к её глазам. — Гарриет. Ты прекрасна.

Её руки снова разглаживают юбку.

— Платье, конечно, эффектное, — говорит она.

— Я не о платье.

Она склоняет голову набок, и мне стоит нечеловеческих усилий не собрать все её волосы и не открыть эту хрупкую кость у основания шеи. Место, по которому у меня всегда чешутся пальцы. Напряжение покидает её тело с тихим вздохом, довольная улыбка сменяет ту отстранённость, за которую она держалась всё утро.

— Ты даже не видел другие платья, — говорит она.

— И не нужно.

Она прячет голову, чтобы скрыть расцветающую улыбку, но я всё равно её вижу.

— Придётся спросить, есть ли оно в синем.

— Тебе стоит перестать потакать матери.

Она слегка покачивается, разглядывая своё отражение, наблюдая, как юбка колышется у щиколоток.

— Я уже пробовала так делать. Для меня это плохо кончилось.

— Что случилось?

Тело Гарриет замирает, её взгляд мутнеет.

— Это разбило ей сердце, — едва слышно говорит она. — Самое меньшее, что я могу сделать теперь, носить тот цвет, который она для меня выбирает.

— Кражи лодок в итоге привели к мелкому вандализму? Может, к флирту с пироманией?

— Нет. Ничего настолько драматичного.

Я поддаюсь искушению и позволяю пальцам пройтись по кончикам её волос.

— Мне трудно поверить, что ты когда-либо намеренно разбивала кому-то сердце. Как у тебя это вышло?

Её плечи вяло поднимаются и опускаются. В отражении её глаза находят мои.

— Я последовала за своим.

Я снова занимаю ужасное кресло, пока Гарриет переодевается обратно в крошечную твидовую юбку и сапоги до колен, в которых была раньше, выходя с волосами, наспех заплетёнными в косу. Она избегает моего взгляда, протягивая платья, которые примеряла, сверху — шёлк сливового цвета.

— Эти не подошли, — говорит она продавщице, которая, наконец, соизволила появиться, её пальцы скользят по ткани, будто ей не хочется с ней расставаться. — Но спасибо.

Мы выходим через стеклянные двойные двери магазина на яркий зимний дневной свет. Гарриет прикрывает глаза рукой и возится с сумкой. У неё надета только одна половина куртки, вторая половина тела раздета, пока она пытается просунуть руку в рукав. Я с минуту наблюдаю за её борьбой, забавляясь. Она немного похожа на собаку, гоняющуюся за собственным хвостом.

— Нужна помощь?

— Нет, — она снова крутится, пытаясь поймать рукав. — Я справлюсь, спасибо.

На следующем обороте я мягко хватаю её за воротник, накидывая куртку на плечи. Просовываю руку в рукав и обхватываю её запястье, тяну, пока её рука не выскакивает наружу. Потом наклоняюсь, подбираю упавшую сумку и зажимаю её под мышкой.

Она хмурится на меня.

— Я могу сама нести сумку.

— Я знаю. И я тоже могу, — я смотрю на неё пристально. — Почему ты сегодня со мной споришь?

— Я не спорю с тобой.

— Говорит она, одновременно споря со мной.

— Я не… я… — она машет свободной рукой в неопределённом жесте, всё ещё шаря по карманам другой. — Думаю, я просто устала. Мне снятся какие-то странные сны, и я не могу…

Она обрывает себя, теперь уже воюя с карманами, а не со мной.

— Что ты ищешь? — спрашиваю я.

Она роется в куртке так, будто там спрятано спасение. Хорошо, что сегодня она без варежек.

— Леденец-трость, — ноет она. — Я думала, что положила один сюда раньше, но его нет… о. Откуда он взялся?

Я разворачиваю конец карамельной трости и вкладываю ей между губ.

— Я подумал, что тебе понадобится подпитка.

Она языком сдвигает его к краю рта.

— Ты носил его в кармане всё утро?

Вообще-то у меня их шесть в кармане, что нелепо, учитывая, что я могу призвать их магией в любой момент.

— Достались бесплатно от того парня в костюме Санты на углу, — лгу я. — Берёг их.

Гарриет сияет, конец её косы качается на плече.

— Спасибо.

— Не переживай, — отвечаю я, продолжая изучать фонарный столб, чтобы не смотреть, как у неё втягиваются щёки, пока она наслаждается конфетой.

Я медленно разлагаюсь в худшую версию себя. Возможно, это и есть ад, и моё наказание — хотеть женщину, которую я никак не могу заполучить.

— Нам стоит сегодня искать подсказки, — неохотно говорю я, — когда мы перенесёмся.

Всё, что выбивается или кажется необычным.

— Ты имеешь в виду, помимо варенья, — она улыбается мне, её плохое настроение временно сглажено сахаром. Она разглядывает меня. — Ты думаешь, в воспоминаниях есть подсказки?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю, зачем бы нам смотреть, как ты рубишь дерево, если это не метафора или намёк на нечто большее.

Я подставляю локоть, чтобы Гарриет взяла меня под руку. Она делает это без колебаний, её пальцы сжимают ткань моего пиджака. Мы бредём по извилистой улице, на фонарях — красные банты, между ними протянуты тяжёлые гирлянды.

— Был роскошный вестибюль фирмы моих родителей, приготовление варенья…

Она поднимает по пальцу за каждое посещённое воспоминание.

— Твоя резня деревьев, — добавляю я.

Она смеётся.

— Да, моя резня деревьев. А потом мы каким-то образом оказались в твоём прошлом, — она украдкой смотрит на меня краем глаза. — Тот день на пляже, — говорит она осторожно, будто боится моей реакции.

Я глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю. Теперь, когда шок прошёл, думать об этом легче. Терпеть легче. Если относиться к этому как к подсказке, а не как к ключевому кусочку моего сердца, который я забыл, это можно выдержать.

— Я не вижу связи навскидку. Кроме очевидной.

— Очевидной? — спрашивает Гарриет.

Я слегка толкаю её плечом, поворачивая на улицу, ведущую к «Вороньему гнезду». Оно расположено внизу дороги из брусчатки, как маяк, как один из пряничных домиков, которые Гарриет так любит, окна светятся золотом на фоне опускающегося солнца.

— Ты украла лодочку, когда мы были в том роскошном вестибюле, — говорю я. — А я когда-то был рыбаком.

Гарриет прыскает со смеху.

— Это та связь, которую ты напридумывал?

— Я не вижу, чтобы ты соединяла какие-то подсказки.

Она перекладывает карамельную трость в другую сторону рта, задумчиво.

— Я не думаю, что это вообще связано с моими воспоминаниями. Я думаю… думаю, это может быть связано со мной, с магазином и с той коллекцией всякой всячины, что у нас там есть. А воспоминания — просто твоя магия, делающая то, что она делает.

Она уже говорила раньше.

— Ты считаешь, что в твоём магазине есть что-то, что удерживает меня здесь.

— Примерно так. Думаю, в прошлом могут быть подсказки, но… — она сжимает губы, размышляя. — Но я коллекционирую очень старые вещи. А ты…

— Очень старая вещь, — смеюсь я, заканчивая за неё. — Хитро.

Она сжимает мою руку через ткань пиджака.

— Это не то, что я собиралась сказать.

Я похлопываю её ладонь и продолжаю вести её вниз по улице.

— И всё же это правда.

— Просто… кто знает, что у меня в магазине? Мы, конечно, ведём учёт, но я постоянно нахожу закоулки, куда тётя Матильда пихала вещи. Там может быть что-то спрятанное, связанное с тобой. Это как межпространственная охота за сокровищами.

Я обдумываю это.

— «Межпространственная» — правильное слово?

— Транстемпоральная?

— Возможно.

Это кажется слишком очевидным ответом, но, полагаю, стоит проверить. За что-то можно ухватиться, когда у меня было так мало надежд.

— Не думаю, что у меня было что-то, к чему я питал бы страсть. Уж точно ничего такого, что удерживало бы меня в чистилище, ожидая возвращения.

— Твоя лодка? — спрашивает она.

Я приподнимаю бровь.

— У тебя в магазине есть лодка?

Она улыбается.

— Нет. Хотя идея занятная.

Мы продолжаем идти по улице, колокольчики звенят у Санты с фальшивой белой бородой. Сегодня она висит криво, край испачкан тем, что, должно быть, было шальным пончиком с желе.

— Может, ты просто не помнишь, что это. Ты уже забывал некоторые вещи раньше, — предлагает Гарриет, пока я бросаю монету в блестящее красное ведро.

— Да. Забывал.

Она подходит ближе.

— Может, что-нибудь освежит твою память. Может, перемещения в прошлое именно для этого. Нам просто нужно держать глаза и уши открытыми в этом приключении.

Легче сказать, чем сделать, когда мои глаза и уши, кажется, прикованы исключительно к Гарриет.

— Приключение.

Гарриет улыбается мне.

— Мне нравится, как это звучит.

Мы замедляем шаг у входа в «Воронье гнездо», свет от ёлок в окне окутывает всё тёплым сиянием. Солнце тает в воде над гаванью, небо — розовое, как сахарная вата.

Это были мои любимые вечера, когда я был в море. Когда весь мир будто замирает, ожидая последних лучиков света.

Гарриет тянется к дверной ручке — вычурной, золотой, в форме львиной лапы.

— И к слову, — говорит она, её улыбка становится чуть лукавой. — Мне вообще-то нравятся очень старые вещи.