Это преступление с самого начала казалось лишённым всякого смысла. Из категории тех, про которые обыватели обычно спрашивают: «Кто и для чего мог такое сделать?»

Тела 26-летней Кэтлин Каданс (Kathleen Kadunce) и её 4-летней дочери Дон (Down) совершенно случайно обнаружили их давние знакомые — Роуз Бутера (Rose Butera) и её дочь Лори (Lori). Они не собирались в гости к Каданс, их визит явился экспромтом, и следует признать — экспромтом крайне неудачным во всех смыслах.

Всё началось с того, что утром 11 июля 1978 года 35-летняя Роуз Бутера отправилась со своей 15-летней дочерью Лори к гинекологу. Строго говоря, мама и дочь поехали к врачу не сами по себе — их возил на своём подержанном «кадиллаке» Брайан Бэер (Brian Baer), друг Лори. Поездка никак не была связана с какими-либо сексуальными эксцессами, но всё равно доставила всем, находившимся в автомашине, неприятные переживания. Соответственно, последовали нелицеприятные высказывания, закончившиеся продолжительной паузой. Чтобы каким-то образом разрядить обстановку и сгладить неприятный осадок от посещения специфического врача, Лори предложила заехать на Уилмингтон-авеню (Wilmington avenue) к Кэтлин Каданс, многолетней подруге их семьи. Предложение было тут же одобрено, и Брайан Бэер направил автомашину к дому № 708.

Такова завязка этой в высшей степени необычной истории. Местом её действия стал город Нью-Кастл (New Castle), административный центр округа Лоуренс (Lawrence county) в штате Пенсильвания, США. Когда-то процветавший промышленный и торговый центр к середине 1970-х годов уже вступил в полосу депрессии, из которой не вышел до сих пор [сейчас численность населения Нью-Кастла по сравнению с описываемым временем сократилось на 1/3]. Тем не менее именно в те годы ситуация не казалась совсем уже безнадёжной — в Нью-Кастле продолжали работать довольно крупные производства металлургической, керамической и машиностроительной продукции. Число жителей в 1978 году достигало 35 тысяч человек, штат полиции составлял 340 человек [правда, не все вакансии были заняты].

Чёрный ход из дома № 708 по Уилмингтон-авеню в Нью-Кастле, штат Иллинойс. Именно к нему подъехал Брайан Бэер незадолго до 11 часов утра 11 июля 1978 года.

Семья Каданс — упоминавшаяся выше Кэтлин, её муж Лоуренс и их дети — девочка Дон, 4-х лет, и 3-месячный Роберт — арендовала довольно большой дом № 708 по Уилмингтон-авеню. Лоуренс должен был находиться на работе, ибо 11 июля являлся вторником, а вот Кэтлин и дети должны были находиться дома. Брайан, следуя указаниям Роуз Бутера, заехал за дом и поставил автомашину возле двери, ведущей во двор.

Дверь, ведущая во двор, оказалась не заперта, что выглядело до некоторой степени странным, но в ту минуту на это обстоятельство никто внимания не обратил. Все трое — Роуз, Лори и Брайен — вошли в дом, и Роуз сразу же стала звать хозяйку. Ответом была тишина, только где-то в глубине дома, точнее, на 2-м этаже раздавался детский плач. Очевидно, плакал маленький Роберт.

Брайен взбежал по лестнице наверх и буквально через пару секунд закричал. Он увидел лежавшую на полу главной спальни маленькую Дон — девочка была в крови, а на стене рядом с нею бросались в глаза брызги крови. Повернув немного голову, молодой человек увидел тело Кэтлин. Женщина лежала в луже собственной крови на полу ванной комнаты, примыкавшей к главной спальне. Кэтлин была полностью обнажена, из одежды на ней остались только синие носки и часы с чёрным пластиковым ремешком.

Дальнейшие действия визитёров носили характер хаотичный и несколько нелогичный, что легко объяснимо неординарностью ситуации, в которую они попали. Роуз велела Брайену принести из детской спальни маленького Роберта и отдать ей в руки. Одновременно с этим Роуз отправила наверх дочь Лори, дабы та убедилась в том, что… непонятно, в чём именно должна была убедиться Лори, но дочь подчинилась команде матери. При этом Роуз приказала дочери не приближаться к телам и ничего не трогать. Лори сделала, как ей велела мать — заглянув в спальню на 2-м этаже, она заверила находившуюся внизу Роуз, что «Дон и Кэтлин выглядят как мёртвые».

Лори и Брайен с Робертом на руках спустились вниз. Роуз забрала малыша и рассудила так — пусть Брайен остаётся в доме и звонит в полицию, а она отправится к соседям и оттуда позвонит в больницу, поскольку малыша надо обязательно показать врачам. Так и поступили — молодой человек остался в доме и стал звонить по телефону, находившемуся на кухне, а Роуз и Лори [вместе с малышом Робертом] помчались в соседний дом.

Никто из этой милой троицы не подумал о том, что преступник [или преступники] всё это время мог находиться в доме, и все эти блуждания непрошенных гостей могли закончиться для них весьма печально.

Из дома по соседству Роуз позвонила сначала в больницу и сообщила о том, что на Уилмингтон-авеню необходимо прислать экипаж «скорой помощи» для осмотра 3-месячного малыша. Затем она набрала номер компании «V&R Industries», в которой работал Лоуренс Каданс. Номер женщина узнала из телефонного справочника — это был секретариат довольно крупного предприятия, специализировавшегося на производстве сантехнических изделий и технической керамики. Работники секретариата, разумеется, не знали, где находится Каданс, бригадир грузчиков. Роуз нагнала холода работникам секретариата, сообщив, что в доме Лоуренса «произошло несчастье» и ему необходимо срочно вернуться домой. Мужчину стали лихорадочно искать и выяснили, что он ушёл на обед вместе с племянником Рональдом Силвисом (Ron Silvis). Роуз положила трубку, но перезвонила через 10 минут и со стальными интонациями в голосе поинтересовалась, где Лоуренс Каданс. Ей ответили, что он не вернулся с обеда, но как только появится, его немедленно отправят домой.

В общем, когда Лоуренс с племянником заехали на парковку перед зданием компании, к нему выбежал лично директор и, замахав руками, велел немедленно отправляться домой.

В это же самое время Брайен Бэер позвонил по контактному телефону Департамента полиции Нью-Кастла и сообщил об обнаружении 2-х мёртвых тел в доме на Уилмингтон-авеню. Ему приказали выйти из дома и ждать прибытия полиции снаружи. Первый патруль прибыл через 8 минут. Удостоверившись в факте преступления и осмотрев дом [для исключения присутствия в нём посторонних лиц], патрульные сделали соответствующий доклад и стали дожидаться детективов, коронера и криминалистов.

Первоначальный осмотр место совершения преступления, сбор информации и улик осуществляли дежурные детективы Роберт Кейс (Robert Keys) и Артур МакГвирк (Arthur McGuirk). В скором времени к ним присоединились другие детективы — сержант Кеннеди, лейтенант Леон Сасьядек (Leon Sasiadek) и прочие.

Что удалось выяснить в первые часы расследования?

Тщательный осмотр помещений 1-го этажа не привёл к обнаружению каких-либо очевидных следов совершения преступления. Не было ни крови, ни вырванных волос, ни лоскутов ткани и прочего. Казалось, вся активность преступника [или преступников] была сосредоточена на 2-м этаже.

Однако Лоуренс Каданс, осмотрев помещения 1-го этажа [на 2-й этаж его не пропустили], сделал кое-какие любопытные выводы. Он заявил, что перед уходом на работу полностью убрал кухню и вымыл за собой посуду. Между тем на плите стояла сковородка с сырым нарезанным картофелем, огонь под сковородой зажжён не был. Можно было бы предположить, что пожарить картофель надумала Кэтлин Каданс, но Лоуренс в этом усомнился. Во-первых, потому, что его жена считала жареный картофель «тяжёлой пищей», которая для завтрака не годилась. Другими словами, она не стала бы жарить картофель для себя. А во-вторых, целая сковорода жареного картофеля — это, вообще-то, довольно много для женщины! Пусть и крупной… Кэтлин имела рост 175 см при весе 66 кг, но даже для неё большая сковорода жареного картофеля — это явный перебор.

В общем, Лоуренс заподозрил, что приготовлением жареного картофеля озаботился преступник, а отнюдь не его жена.

Другое любопытное наблюдение оказалось связано с кружкой, в которой находился недопитый кофе. Кофе пил только Лоуренс, но он перед уходом из дома свою кружку вымыл и убрал в шкафчик. Кэтлин кофе не употребляла по весьма прозаической причине — она кормила малыша грудью, а кофе придавал материнскому молоку горечь. Так что…

Имелось и ещё кое-что, смутившее главу семейства своей необычностью. На кухне всегда находилась большая мягкая игрушка, которую «усаживали за стол» вместе с маленькой Дон. То есть девочка всегда принимала пищу с игрушкой за столом, и по этой причине последнюю никогда их кухни не выносили. Однако теперь она оказалась вне кухни, её вынесли за дверь и оставили за нею вне поля зрения.

Слева: следы крови в ванной комнате после удаления тела Кэтлин Каданс. Справа: тело Дон Каданс на полу главной спальни.

Лоуренс заявил, что Кэтлин не стала бы этого делать, поскольку удаление игрушки представлялось бессмысленным действием — её потом пришлось бы заносить обратно. Это сделал кто-то чужой, кто-то, кто не хотел иметь перед глазами детскую игрушку.

По результатам осмотра 2-го этажа стало ясно, что с убийством связана только главная спальня и ванная комната [совмещённая с санузлом] рядом с нею. На дне ванной лежала гильза 22-го калибра. Рядом с отверстием стока ванной лежал окурок сигарет «camel». Другой такой же окурок был брошен на полу возле головы Кэтлин Каданс. При этом пепельница находилась буквально в паре шагов — на сливном бачке унитаза.

Кто бы ни курил сигареты, он не захотел воспользоваться пепельницей. То, что окурок был брошен в голову трупа, можно было истолковать как демонстрацию крайнего пренебрежения и презрения убитой.

Тщательный осмотр окон и дверей привёл полицейских к выводу, что следов взлома они не имеют. Хозяйка дома в момент смерти готовилась принять душ или ванну, значит, она не спускалась вниз, чтобы открыть дверь злоумышленнику. Тот либо имел собственный ключ, либо… с самого начала находился в доме.

Уже поверхностный осмотр трупа на месте его обнаружения навёл детективов на предположение об отсутствии у Кэти Каданс защитных ран. Последующее судебно-медицинское вскрытие, о котором будет сказано чуть ниже, это предположение полностью подтвердило. Молодая, сильная и энергичная женщина защищала бы себя и своего ребёнка до последней возможности, но почему же она этого не сделала? Ответ казался очевидным — внезапность и скоротечность нападения исключили все шансы самозащиты. Означало ли это, что злоумышленник подкрался, оставаясь незамеченным вплоть до последнего мгновения или, напротив, он вообще не таился, поскольку жертва ему доверяла?

Конечно, было бы очень заманчиво обнаружить улики, которые преступник удалил с места совершения убийства, например, орудие убийства или перчатки, если, разумеется, преступник действовал в перчатках. Полицейские тщательнейшим образом осмотрели придомовую территорию, а также участки вверх и вниз по улице, предполагая, что убегавший преступник что-то мог туда забросить. Они даже залезли на крышу магазина, расположенного на удалении немногим более 100 метров от дома Каданс. Все эти усилия оказались безрезультатны, ничего, что можно было бы связать с убийством, найти не удалось.

Изложенные выше соображения уже в первые часы поставили в эпицентр подозрений Лоуренса Каданса, мужа и отца убитых. Подозрительность полиции не в последнюю очередь подстегнуло поведение мужчины, который казался безэмоциональным и даже равнодушным. Правда, в этом месте следует оговориться, что все умозаключения такого рода очень субъективны и нерелевантны, поскольку не существует эталонной для человека психоэмоциональной реакции, опираясь на которую можно было бы уверенно оценить индивидуальную реакцию на стресс. В этой связи уместно обратить внимание и на то, что с течением времени представления людей о «правильной» или «достоверной» реакции на горе претерпевали очень сильные изменения. В Средние века и даже в эпоху Просвещения ненормальным [или ненатуральным] считался именно бурный и эмоциональный отклик на психотравмирующий фактор. Считалось, что человек невиновный будет сохранять спокойствие и сможет полностью владеть собой, а вот причастный к преступлению выдаст себя неконтролируемым психоэмоциональным всплеском. В правоприменительной практике существовало даже понятие «очной ставки с трупом», во время которого подозреваемого подводили вплотную к телу убитого человека и следили за его поведением. Если подозреваемый падал в обморок, начинал заикаться, или у него вдруг открывалось носовое кровотечение, то это считалось веским доводом в пользу его виновности. В таких случаях говорили, что «труп указывает на убийцу», и подобные формулировки можно назвать вполне типичным для судебных процессов XV–XVIII столетий.

Между прочим, фокусы, связанные с организацией «очной ставки с трупом», надолго пережили Средневековье, и упоминания о них можно найти даже в первой половине XX столетия. Тот, кто прочёл мой очерк «1913 год. Убийство на карандашной фабрике», опубликованный в сборнике «Американские трагедии. Книга IV», в этом месте наверняка вспомнил сцену в морге [когда Лео Франка привезли якобы для опознания трупа Мэри Фэйхан]. Поведение подозреваемого, боявшегося войти в помещение, топтавшегося в дверях и не поднявшего глаза на труп, было сочтено до такой степени саморазоблачительным, что о нём неоднократно упоминали в ходе судебного процесса. То есть архаичный следственный приём, восходящий к традиции какого-нибудь XV или XVI века, считался у некоторых полицейских вполне эффективным индикатором вины даже в относительно цивилизованном XX столетии. Следует понимать, что психоэмоциональные реакции, как, впрочем, и их трактовка, сугубо индивидуальны и нет никакого эталона, позволяющего выносить на их основе однозначные умозаключения о причастности или непричастности человека к преступлению.

Луис Померико летом 1978 года являлся начинающим адвокатом. Лоуренс Каданс стал первым его подзащитным в рамках уголовного расследования, до этого Луис осуществлял защиту только по гражданским делам.

В рассматриваемом случае поведение Лоуренса Каданса было расценено полицейскими как сдержанное и безэмоциональное, что укрепило неоформившиеся пока подозрения в его адрес. Мужчина прибыл к своему дому немногим позже 14 часов, а уже в 15:30 ему было предложено озаботиться поиском защитника. После недолгих размышлений Каданс заявил, что хотел бы пригласить в качестве такового Луиса Померико (Louis Pomerico), молодого юриста, получившего право ведения адвокатской деятельности в Пенсильвании менее года назад. Померико ещё не участвовал ни в одном уголовном деле, до той поры его опыт ограничивался разного рода гражданскими тяжбами.

Кроме того, Померико читал курс лекций в том самом бизнес-колледже, в котором по вечерам учился Лоуренс Каданс, собственно, по этой причине они и были знакомы. Кадансу не разрешили поговорить с Померико лично, с адвокатом связался один из помощников прокурора и поинтересовался, может ли тот принять на себя защиту в рамках уголовного расследования. Луис ответил утвердительно и буквально через 20 минут уже приехал к дому, ставшему местом совершения преступления.

После непродолжительной беседы с подзащитным адвокат обратился к полицейским с предложением провести формальный допрос Каданса завтра. С учётом произошедших событий предложение это представлялось разумным, и допрос был назначен на 11 часов утра 12 июля. Но парафиновый тест, призванный выявить следы пороховых газов на руках, откладывать было нельзя. Кадансу предложили его провести, и он не отказался. Хотя адвокат указал ему на то, что с процессуальной точки зрения он имеет полное право отказаться от проведения теста, Лоуренс делать этого не стал. Тест показал, что на его руках следов сгоревшего пороха нет.

После этого детективы попросили у Каданса разрешения осмотреть его автомобиль. Он также имел право отказать им, но не стал этого делать. Автомобиль был осмотрен, и в нём ничего интересного с точки зрения ведения расследования найдено не было.

Подозреваемому разрешили взять несколько предметов одежды и кое-что для личной гигиены, после чего он был удалён из дома.

Вскрытие тел убитых вечером 11 июля провёл доктор Уилльям Гиллеспи (William Gillespie). На теле Кэтлин Каданс он зафиксировал следующие телесные повреждения (см. анатомическую схему):

— под нижней челюстью слева 2 параллельные резаные раны длиной до 7 см каждая (позиция 1 на анатомической схеме); каждая из ран пересекла крупные кровеносные сосуды и повредила трахею;

— резаная рана длиной 5 см, достигающая кости, в месте соединения левой ключицы с плечом (позиция 2);

— по центру живота проникающее ранение в 5-и см выше пупка около 2,5 см правее, длина раневого канала, направленного снизу вверх, около 15 см (позиция 3);

— пулевое отверстие в левой затылочной кости, оставленное выстрелом с близкого расстояния (позиция 4); пуля 22-го калибра (5,66 мм) пробила кость, подлежащие мозговые оболочки обоих полушарий и расплющилась от соударения с костями черепами, так и не выйдя наружу;

— за правым ухом и чуть выше него 2 близко расположенные резаные раны длиной 3 и 4,5 см, достигавшие кости (позиция 5);

— на задней стороне шеи 5 ран, оставленных холодным оружием (из них 2 колющих и 3 — режущих с поворотом лезвия в ране) (позиция 6);

— в грудном отделе позвоночника 4 колото-резаных раны (3 с правой стороны позвоночника и 1 — с левой); протяжённость ран до 6 см, глубина — до 15 см (позиция 7);

— во всём аналогичные ранения (3 с правой стороны позвоночника и 1 — с левой) в поясничном отделе. Ранение слева отстоит от позвоночника приблизительно на 10 см и насквозь рассекает левую почку (позиция 8). Прочие ранения (числом 3) локализуются на участке 5 см * 5 см справа от позвоночника и находятся ниже упомянутой выше раны примерно на 10 см (поз. 9);

— на левой ягодице внизу протяженный разрез, переходящий на верхнюю часть бедра, длина разреза ~12 см (позиция 10);

— в верхней части внутренней стороны левого бедра, в районе его сопряжения с промежностью колото-резаная рана глубиной до 5 см. Половые органы ранением не затронуты.

Анатомическая схема с указанием телесных повреждений Кэтлин Каданс.

По мнению судмедэксперта, преступник воспользовался ножом с длиной лезвия ~15 см (6 дюймов). Подавляющая часть причинённых ранений проникала на большую глубину и пора-жала внутренние органы. Практически все жизненно важные органы — сердце, лёгкие, печень, почки — были повреждены ударами ножа в ходе нападения (некоторые неоднократно). Также оказались разрезаны крупные кровеносные сосуды шеи. Всё это делало невозможным определение какого-либо одного смертельного ранения — таковыми можно было считать их подавляющее большинство число.

Хотя Кэтлин Каданс в момент обнаружения была полностью обнажена, (за исключением чёрных носков и наручных часов на теле ничего не было) никаких следов сексуальных манипуляций в ходе судебно-медицинского вскрытия и последующих судебно-химических исследований выявить не удалось. Спермы не оказалось ни на теле, ни в его полостях. В крови не оказалось следов наркотиков, алкоголя или медицинских препаратов, исходя из чего, можно было сказать, что Кэтлин ответственно относилась к своей роли кормящей матери.

Время наступления смерти, предварительно отнесённое к интервалу с 6 до 9 часов утра, в ходе судебно-медицинского вскрытия было подтверждено. Желудок женщины был пуст, а это указывало на то, что она не успела позавтракать.

Вскрытие Доны также показало, что девочка не подвергалась каким-либо сексуальным посягательствам. Девочка получила 17 ножевых ранений, орудием явился тот же нож, каким была убита её мать [либо очень на него похожий]. Время наступления смерти девочки соответствовало времени убийства матери — этот момент, кстати, требовал особого уточнения, поскольку его следовало признать совсем не очевидным.

Итак, с первых часов расследования внимание правоохранительных органов оказалось сосредоточено на личности Лоуренса Каданса. Ну, в самом деле, взлома окон и дверей нет, стало быть, убивал кто-то из членов семьи или иных близких жертвам людей. В точности по пословице — ищем не там, где потеряли, а там, где светлее.

Однако объективности ради следует отметить, что убийство Кэтлин и Дон очень напоминало другое преступление, произошедшее в Нью-Кастле несколькими годами ранее. Причём напоминало так, что нежелание полицейских проводить аналогию кажется удивительным!

За 2 года и 8 месяцев до описываемых событий, если точнее, то 6 ноября 1975 года, были убиты 37-летняя Беверли Уизерс (Beverly Withers), в девичестве Моррис, и 4-летняя Мелани Гаргац (Melanie Gargasz). Они не являлись родственницами — Уизерс была приглашена в дом Гаргац в качестве няни на время отсутствия родителей Мелани. Именно мать девочки и обнаружила тела убитых, возвратившись домой около 16 часов.

Преступление выглядело довольно странным. Беверли Уизерс оказалась полностью обнажена, словно бы собиралась принять душ. Одежда женщины оказалась аккуратно сложена, как будто бы сама же Беверли так её и сложила. Родители Мелани заверили полицейских, что няня прежде никогда их душем не пользовалась. И вряд ли бы она стала своевольничать, делая это без спроса хозяев. Отсюда рождался обоснованный вопрос: даже если сама же Беверли Уизерс и сняла с себя одежду, то добровольно ли она это сделала?

Одна из газетных публикаций, посвящённая ходу расследования убийства Беверли Уизерс и Мелани Гаргац.

Для умерщвления жертв были использованы 2 вида оружия. И проницательные читатели легко скажут, чем именно воспользовался убийца (или убийцы). Это было огнестрельное оружие 22-го калибра (5,66 мм) и нож, взятый на кухне. Преступник сделал 8 выстрелов из пистолета как в Уизерс, так и в Гаргац, все выстрелы производились с близкого расстояния (менее 2 метров). Число ножевых ранений составило 15 для взрослой женщины и 16 для девочки.

Оружие убийца [или убийцы] унёс с места преступления, и найти его не удалось. Кстати, как и в случае двойного убийства в доме Каданс.

Никаких следов сексуального посягательства на телах убитых отыскать не удалось. По прошествии нескольких лет это двойное убийство оставалось нераскрытым.

Хотя схожесть обоих преступлений прямо-таки бросалась в глаза, и окружная прокуратура, и детективы полиции Нью-Кастла не горели желанием признавать это.

Во время допроса 12 июля Лоуренс Каданс дал весьма детальные показания о своём времяпрепровождении на протяжении 10 июля [дня перед убийством] и всего 11 июля. По его словам, он 10 июля находился на работе до 17 часов, после чего приехал домой, переоделся и немного отдохнул. Затем отправился в кафе неподалёку и там поужинал. В 18 часов он прибыл в бизнес-колледж, где посетил 2 семинара, один из которых вёл адвокат Луис Померико, присутствовавший на допросе и сразу же подтвердивший правоту слов Лоуренса.

После занятий в колледже Каданс заехал в супермаркет и обналичил чек. Затем приехал домой, немного пощёлкал телевизор и уснул.

На следующее утро — это был день убийства 11 июля — он проснулся в 06:30, съел пару тостов, выпил кружку кофе и, убрав после себя на кухне, вышел из дома. Произошло это приблизительно в 06:50–06:55. Перед уходом он попрощался с Кэтлин — та не спала и кормила сына. Этот момент вступал в явное противоречие с тем, что Лоуренс рассказывал накануне — тогда он утверждал, будто вышел из дома, не попрощавшись с супругой. Детективы, проводившие допрос, обратили его внимание на возникшее несоответствие, но Каданс ответил на это, что накануне он был оглушён случившимся и не мог собраться с мыслями, а вот сейчас лучше контролирует свою память и уверен в том, что его нынешние показания более точны.

Рассказывая далее, он сообщил маршрут, каким двигался на работу и тут тоже допустил ошибку, которую детективы посчитали весьма примечательной. По его словам, он совершил на площади поворот направо… вот только в то утро на площади велись дорожные работы, и такой поворот был невозможен! Полицейские указали на это несоответствие… Каданс задумался… и немного видоизменил свой рассказ. Теперь он проехал площадь без поворота и через несколько кварталов подобрал своего племянника Рональда Сильвиса, с которым работал в одной компании. Дальнейшая поездка проходила в обществе Рона.

По пути на работу они дважды останавливались. Один раз для того, чтобы Каданс купил бутылку минеральной воды, а спустя десяток минут затем, чтобы Сильвис позавтракал в закусочной.

Допрос Лоуренса ещё продолжался, а детективы уже отправились в путь, чтобы проверить эту часть его показаний. Было бы очень соблазнительно поймать Каданса на новых несоответствиях, но… Рональд Сильвис в точности повторил рассказ дяди, а кроме того, продавцы подтвердили факт покупок, о которых рассказывал допрашиваемый.

Что же получалось, как говорится, в сухом остатке? В рассказе Каданса о событиях, предшествующих времени совершения преступления, и во время совершения преступления имелись кое-какие противоречия, но они носили характер совершенно не принципиальный. Alibi мужчина предоставить не смог. Судебно-медицинская экспертиза отнесла время наступления смерти жертв к интервалу от 6 до 9 часов утра, а Каданс, по его собственным словам, вышел из дома в 06:50–06:55, то есть он вполне мог совершить двойное убийство, вымыться, переодеться, выбросить [или спрятать] нож и пистолет, а затем встретиться с племянником.

Во время допроса Лоуренс признал существование определённых сложностей в отношениях с супругой. Кэтлин не работала, и «денежный вопрос» являлся источником её раздражения. Лоуренс не мог зарабатывать больше, поскольку по вечерам был занят учёбой в колледже, а супруга колола его тем, что денег объективно не хватает. В принципе, ситуацию следовало признать довольно банальной, через подобные размолвки проходит подавляющее большинство семей… Можно ли было на основании подобного признания делать далеко идущие выводы?

В этом месте следует отметить, что существовало кое-что… совершенно дурацкая деталь, следует признать!.. что до некоторой степени дезориентировало правоохранительные органы. Дело заключалось в том, что в 1973 году Лоуренс Каданс был отправлен в окружную тюрьму на 6 недель по обвинению, которое формально звучало весьма подозрительно. За решётку его отправили за эксгибиционизм, то есть обнажение в общественном месте. Причём обвиняли его в этом неоднократно — полиция за 3 месяца оформила 4 протокола!

Однако при ближайшем рассмотрении случившееся начинало выглядеть не как сексуальное извращение, а скорее как дурная шутка. Все 4 раза обвинения в эксгибиционизме выдвигала одна и та же женщина, жившая в соседнем доме. Не совсем ясно, разделял ли их участки забор и насколько он был глухим и высоким, но всякий раз она обвиняла Каданса в том, что тот выходит полностью обнажённым на задний двор. Дважды он принимал солнечные ванны жарким летним днём, один раз занимался стрижкой травы, опять-таки, на заднем дворе и — опять-таки! — без исподнего. То есть, строго говоря, Лоуренс не выбегал на улицу и не пугал школьниц, тряся вялым естеством, он находился на своей территории и отдыхал так, как считал нужным.

Лоуренса трижды вызывали в суд и штрафовали. Штрафы были довольно милостивыми — первый 15$, последний — 50$, судья во всех случаях был одним и тем же, и особого антагонизма он к Кадансу явно не испытывал. Возможно, на восприятие судьёй хулигана повлияло то обстоятельство, что Каданс являлся ветераном вьетнамской войны и даже был там ранен [хотя и не в ходе боевых действий]. Всякий раз судья снисходительно увещевал Лоуренса, указывая на справедливость претензий соседки, а Каданс ему возражал, настаивая на том, что он находился на собственной территории и ни к кому нагишом не приставал, а ежели соседке не нравится смотреть на голых мужчин, то пусть прекратит подглядывать за ним. Так происходило трижды, но 4-й инцидент, произошедший 9 октября 1973 года, вывел из себя даже терпеливого и милостивого судью.

В тот день Лоуренс Каданс вышел нагишом за почтой, которую мальчик-почтальон бросил на газон перед его домом. Бдительная соседка тут же вызвала полицию, и прогулка в суд на этот раз закончилась для Лоуренса тюремным сроком в полтора месяца. Который он и отбыл с чувством глубокого внутреннего удовлетворения.

Лоуренс Каданс при оформлении ареста 9 октября 1973 года. В тот день он был помещён в окружную тюрьму на полтора месяца по обвинению в эксгибиционизме, выдвинутом в 4-й раз за 3 месяца.

Как можно было относиться к этой истории? Каданс действительно имел перверсию, связанную с эксгибиционизмом, или же он всего лишь издевался над сумасшедшей соседкой и неудачно переборщил?

Дотошное изучение детективами прошлого Луоренса Каданса не привело к каким-либо неожиданным или подозрительным открытиям. Биография его выглядела довольно простой и прозрачной — родился в июне 1949 года, рос в полной семье, бросил школу в последнем классе и пошёл работать на опасное химическое производство [там больше платили за вредность]. Затем последовал призыв на действительную военную службу, и Лоуренс попал в военно-воздушные силы. После курса молодого бойца на авиабазе в Техасе он был направлен во Вьетнам, где пробыл почти полтора года [в 1970–1971 гг.]. Лоуренс служил в охране аэродрома, и служба эта была довольно нервная, поскольку силы освобождения Южного Вьетнама регулярно атаковали авиабазы и делали это порой весьма изощрённо — с подкопами, подрывами, отвлекающими атаками, похищением военнослужащих и тому подобным. Во Вьетнаме с Кадансом приключился несчастный случай — во время чистки оружия он прострелил собственную ногу. Служебное расследование показало, что ничего криминального в случившемся не было — иногда то, что кажется несчастным случаем или небрежностью, таковым и является! Лоуренс прошёл лечение в госпитале и затем вернулся на службу.

После демобилизации Каданс возвратился в родной Нью-Кастл, сначала перебивался случайными заработками, но, в конце концов, получил место помощника управляющего автозаправочной станцией. Затем перешёл работать на стройку и в конечном итоге занял место бригадира грузчиков на фабрике технической керамики. По местам работы — как нынешней, так и предыдущих — характеризовался положительно, о нём говорили как о человеке неконфликтном, готовым прийти на помощь, работоспособном, согласном работать столько, сколько надо. По американским меркам его можно было назвать человеком начитанным — он любил книги фантастической и детективной тематики, что для людей из круга его общения выглядело необычной причудой. В колледже он не блистал яркими успехами, но учеником был старательным, занятия не пропускал и также характеризовался вполне положительно.

Кэтлин Бакл (Buckel) и Лоуренс Каданс познакомились в 1972 году, сразу по возвращении последнего из армии. Кэтлин работала продавщицей в магазине, Лоуренс просто подошёл и пригласил её на свидание. Они бракосочетались буквально через 5 месяцев, и 15 мая 1974 года у четы родилась девочка, которую назвали Дон. Мальчик Роберт появился на свет 9 мая 1978 года.

В день похорон жены и дочери детективы следили как за Кадансом, так и лицами, посетившими это печальное мероприятие. От полицейских не укрылось то, что Лоуренс держался бодрячком, и поведение его в целом выглядело легкомысленным. Он как будто бы не понимал, где находится и что именно происходит вокруг него.

Местная пресса с первого дня следила за ходом расследования убийства Кэтлин и Дон Каданс.

Это укрепило уверенность окружного прокурора и полицейских в том, что Лоуренс Каданс испытывает радость от смерти жены и каким-то образом причастен к произошедшей трагедии. Однако никаких улик, позволявших связать Луоренса Каданса с убийством жены и дочери, найти так и не удалось. Он остался под подозрением, но этим всё и ограничилось.

Ричард Бакл (Richard Buckel), отец Кэтлин и дедушка маленькой Дон, объявил о выплате вознагражденияв размере 5 тыс.$ всякому, кто сообщит сведения, способные помочь разоблачению убийцы или убийц. Однако это никак не помогло розыску преступника. Проходили дни и недели, которые складывались в месяцы, а расследование не двигалось. Оно повторило результат расследования убийства Беверли Уизерс и Мелани Гаргац, точнее, отсутствие всякого результата. Никто не был задержан, и даже ни одного допроса с использованием «полиграфа» не было произведено. И произошло это именно ввиду отсутствия хороших подозреваемых, которых имело бы смысл подвергать такому допросу.

С момента двойного убийства на Уилмингтон-авеню минули полтора года. Дом, ставший местом ужасного преступления, был отремонтирован и сдан новым жильцам. Кстати, в его ремонте приняла участие та самая женщина, что летом и осенью 1975 года жаловалась в полицию на эксгибиционизм Лоуренса Каданса [какая странная гримаса судьбы, но Нью-Кастл — город маленький и особенно удивляться такому совпадению не приходится!].

Если бы на этом всё и закончилось, то настоящий очерк никогда бы не был написан ввиду очевидной недосказанности. Однако события получили продолжение, причём продолжение в высшей степени непредсказуемое и нелогичное. Последующий зигзаг оказался связан с событиями, произошедшими 16 января 1980 года в городке Эллвуд-сити (Ellwood City) в 20 км южнее Нью-Кастла.

В тот день там приключился пожар в доме № 422 по Франклин-авеню (Franklin Avenue). Сообщение в пожарную команду поступило в 00:15 17 января от жителей соседнего дома, почуявших запах гари и заметивших дым. Прибывшие пожарные вошли в 2-этажный дом с высоким чердаком и обнаружили явные признаки поджога в комнатах 1-го этажа. Во-первых, там имелось 2 источника огня в разных комнатах, а во-вторых, газовая плита на кухне стояла с открытыми вентилями. Тот, кто устраивал поджог, явно рассчитывал на мощный взрыв газа, однако, к счастью, этот придурок не изучал физику и никогда не пытался ничего сжигать. Иначе бы он знал, что для хорошего пожара нужен приток кислорода, и побеспокоился бы о том, чтобы оставить открытыми пару окон…

Преступник разложил по углам комнат постельное бельё и одежду проживавшей в этих комнатах 78-летней Рози Пац (Rosie Puz). Тело женщины было найдено под прогоревшим полом — оно провалилось в дыру, образовавшуюся в результате горения большого количества тряпья и газет. Преступник соорудил посреди одной из комнат нечто вроде большого костра, в который и уложил труп женщины. В этот костёр он вылил бутылку керосина, его интенсивное горение прожгло доски настила и… одновременно с этим выжгло почти весь кислород в помещении. Поэтому импровизированный костёр, хотя и разгорелся сильно и быстро, очень скоро практически затух.

Осмотр тела показал, что Рози Пац перед смертью подверглась жестоким пыткам — преступник вывихнул в плече её правую руку и раздробил неким тупогранным предметом — молотком или утюгом — голень правой ноги. Женщина была обворована — стойка для телевизора оказалась пуста, а кроме того, исчезла чайная посуда и сковородки. Эти детали бросались в глаза даже при поверхностном осмотре комнат. Джон МакКарди (John McCurdy), владелец дома, сдавший комнаты 1-го этажа в аренду убитой женщине, сообщил на допросе в полиции, что Рози Пац владела коллекцией золотых и серебряных монет, хранившихся в застеклённых планшетах на чёрном бархате. Планшеты эти обычно лежали на видном месте на тумбочке в гостиной комнате, но пожарные и полиция при осмотре помещений их не обнаружили. В общем, версия убийства с целью ограбления с самого начала представлялась наиболее вероятной.

В комнатах 2-го этажа проживал некто Майкл Белл (Mike Bell), вселившийся 7 января, то есть примерно за неделю до убийства. Полиция очень хотела поговорить с этим человеком, но отыскать его не удалось ни 17 января, ни в последующие дни.

Немалым удивлением для домовладельца и полицейских стало то, что на чердаке нашёлся жилец, которого пустил «пожить некоторое время» Майкл Белл. То есть последний как бы сдал чердак в субаренду и даже получил за это деньги, хотя не имел права этого делать! Джон МакКарди уверял полицейских в том, что ничего не знал о жильце на чердаке и не получал его денег, то есть Майклл Белл обманул его — МакКарди — доверие!

Откуда же взялся этот замечательно находчивый постоялец? МакКарди заявил, что о поселении Майкла Белла с ним договаривался отец последнего по имени Джон. Документов его он не видел, зато видел автомашину, на которой этот почтенный джентльмен приезжал — это был подержанный «форд» с кузовом «универсал» зелёного цвета. Номерного знака МакКарди не запомнил…

Дом № 422 по Франклин-авеню в Эллвуд-сити не был разрушен взрывом, как на то рассчитывал злоумышленник. Пожар даже толком не разгорелся из-за тупости и очевидной криворукости поджигателя! Домовладелец отремонтировал постройку и продолжил сдавать её в аренду различным жильцам, при этом пугающая история убийства и поджога превратилась в своеобразный бонус, придававший дому эдакий флёр уникальности.

Опрашивая соседей, детективы уже в первые часы расследования обнаружили двух ценных свидетелей. Оба видели зелёный подержанный «форд» с кузовом «универсал» перед домом, загоревшимся ночью. Один из свидетелей видел автомобиль в 17:45, второй — в 19 часов 16 января. Машина была под завязку набита каким-то барахлом — свидетель видел в салоне абажур торшера, небольшой телевизор, какие-то коробки и мешки. По словам второго свидетеля, возле машины стоял мужчина в возрасте «за 50». Что было особенно ценно — свидетель частично запомнил номерной знак на бампере автомобиля! Эта информация могла вывести на владельца машины, разумеется, при том условии, если номер действительно был выдан владельцу дорожной полицией штата Пенсильвания, а не снят им с совершенно постороннего транспортного средства вроде фермерского трактора или муниципального мусоровоза.

Разумеется, полицейские обратили внимание на то, что отец Майкла Белла владел автомашиной, похожей на ту, что видели перед домом, но именно в то время данная информация никуда не вела. Следовало дождаться ответа на запрос, адресованный дорожной полиции штата…

Специалисты пожарной охраны, осмотревшие место совершения преступления, пришли к выводу, что поджог был осуществлён в интервале от 18 до 20 часов 16 января, то есть в том самое время, когда подозрительный «форд» с кузовом «универсал» зелёного цвета стоял рядом с домом.

Уже 17 января в местных ТВ-новостях стало транслироваться обращение полиции, призывавшее Майкла Белла связаться с органами охраны правопорядка, дабы ответить на вопросы, связанным с происшествием в доме № 422 по Франклин-авеню. Человек этот в контакт с правоохранительными органами так и не вступил.

Прошёл день, затем второй… 19 января дорожная полиция передала детективам список автомашин «форд» с кузовом «универсал», чьи номерные знаки содержали в различных комбинациях цифры и буквы, замеченные свидетелем в номере подозрительной автомашины перед домом Пац. Почти сразу же внимание полицейских сосредоточилось на некоем Джоне Аткинсоне, сын которого несколько последних месяцев находился в розыске. Когда фотографию Джона показали домовладельцу Джону МакКарди, тот сразу же опознал этого человека — именно он договаривался с ним о поселении сына… Правда, назвался этот дядечка не Аткинсоном, а Беллом.

Что ж, дело, похоже, встало на нужные рельсы, и расследование теперь должно было покатиться в правильном направлении!

Доставленный на допрос Джон Аткинсон без долгих колебаний признал тот факт, что договаривался с МакКарди об аренде комнат на 2-м этаже дома № 422 по Франклин-авеню и действительно назвался не «Аткинсоном», а «Беллом», но поступил он так не по злому умыслу, а по просьбе сына. И действительно, он помогал сыну с переездом из дома вечером 16 января, но в дом не входил и, вообще, ничего практически не делал и ни в чём не виноват. Узнав, что в доме № 422 имели место поджог и попытка устроить взрыв газа, которые призваны были замаскировать ограбление и убийство пожилой женщины, Джон Аткинсон заплакал и заявил, что нуждается в адвокате, после чего замкнулся и отказался отвечать на вопросы детективов.

Где находится его сын, Аткинсон ответить не пожелал, но это уже не имело особого значения. Главный успех расследования заключался в том, что личность преступника удалось связать с конкретным преступлением.

Уже в середине дня 19 января в новостных блоках местных ТВ-и радиопередач стало транслироваться обращение полиции Эллвуд-сити и службы шерифа округа Лоуренс, содержавшее описание внешности Майкла Аткинсона, и высказывалось подозрение в его причастности к убийству Рози Пац. Также сообщались имена, которыми этот человек пользовался в последнее время — Майкл Белл (Mike Bell) и Майкл Итали (Mike Italy). Через несколько часов с полицией связалась женщина-бармен из бара «Оазис», которая сообщила, что человек, о котором говорят в новостях, появлялся в упомянутом баре практически ежедневно с 9 января. Последний раз он заходил 18 числа и интересовался, купит ли она у него кое-какие предметы домашнего обихода — подсвечники, вентилятор, небольшую лампу-ночник и прочее. Женщина интереса к сделке не выказала, и Майкл ушел. Более она его не видела.

Полицейские немедленно приступили к розыскам в районе бара «Оазис». Один из посетителей этого заведения сообщил детективам, что Майкл Итали пару дней назад предложил ему купить медный горшок для цветов, но он отказался и направил его к знакомому владельцу автомастерской в посёлке Уэртемберг (Wurtemburg) примерно в 3-х км восточнее Эллвуд-сити. Когда полицейские появились там, владелец мастерской признал факт совершения сделки и отдал медный горшок, сказав, что уплатил за него 15$.

Полиция шла по горячему следу. Представлялось довольно очевидным, что Аткинсон болтается где-то в окрестностях Эллвуд-сити и район этот не покинул.

И уже 21 января последовала развязка. В тот день по телефону дежурного диспетчера полиции Эллвуд-сити позвонили супруги Холл — Конни и Томас (Connie Hall, Tom Hall) — которые, выхватывая друг у друга телефонную трубку, сообщили, что Майкл Аткинсон жил у них несколько дней, в оплату проживания оставил небольшой телевизор, и они знают, где его можно сейчас отыскать. Холлы проживали в городке Иствэйл (Eastvale) на территории округа Бивер (Beaver county) в 11 км южнее Эллвуд-сити.

Когда у Холлов появились «законники», супруги сообщили следующее. Аткинсон приехал к ним вечером 16 января — где-то между 20:30 и 21 часом — поинтересовался, можно ли будет ему пожить в их доме несколько дней. Конни, знавшая Майкла ещё со времён туманной юности, испытывала определённые сомнения в целесообразности подобной сделки, поскольку тот всегда казался ей парнем подловатым и лживым, но… оплата проживания в форме переносного телевизора моментально склонила чашу весов на сторону нежданного гостя. Аткинсон перетащил в дом множество коробок и пакетов, которые привёз на стареньком «форде-универсале». Как несложно догадаться, это был автомобиль отца Аткинсона, который сидел за его рулём, хотя Холлы утверждали, что не видели человека в автомобиле.

В течение нескольких последующих дней Том Холл возил Аткинсона на своём «дожде» по окрестным ломбардам, где незваный гость закладывал всякое барахло непонятного происхождения. Вещей было много, и они были самыми разными — скороварка, тостер, рождественские украшения, стеклянные кувшины, 2 утюга, фотоаппарат, какая-то копеечная женская бижутерия, совки и метёлки для сбора мусора… Самое смешное заключалось в том, что Аткинсон довольно пренебрежительно относился к своему помощнику, например, заложив какую-либо безделицу за 11,5$, он забирал себе 10$, а Холлу отсыпал 1,5$ мелочью. Так продолжалось вплоть до середины дня 21 января, когда Конни Холл услышала по телевизору сообщение о розыске Майкла Аткинсона, который также может пользоваться фамилиями Белл и Итали. Услышав о подозрении в убийстве, Конни здорово струхнула и поняла, что и она сама, и её муженёк могут легко «поднять» тюремный срок за соучастие в преступлении в форме недонесения, предоставления укрытия убийце и помощи в сбыте награбленного. Самое неприятное заключалось в том, что родная сестра Конни приобрела у Аткинсона столовый набор и сделала это по её, Конни, совету. И ведь понимала же она, что предметы эти имеют криминальное происхождение, и тем не менее сестру в это дело втравила!

При этом Конни боялась постояльца… От него следовало избавиться, но сделать надлежало так, чтобы прежде он не избавился от них самих!

С присущей ей находчивостью Конни Холл заявила Аткинсону, что его ищет полиция и ему опасно оставаться в Иствэйле. Нормальный такой заход, Аткинсон за такие слова мог и головы супругам свернуть, но именно в ту минуту он пребывал в хорошем расположении духа и на удивление легко согласился. Он только попросил обрить его наголо, что Томас и сделал. В общем, внедрил элементы оперативной маскировки в криминальную практику…

Аткинсон оставил незаложенные вещи в доме Холлов, и в середине дня Том отвёз его на своём «додже» к дому, который ему указал Майкл. Как быстро установили полицейские, там проживала некая Линда О'Нейл (Linda O’Neill), стародавняя подружка Аткинсона. В 22 часа 21 января 1980 года полицейские ворвались в указанный дом и надели на Майкла наручники.

Человек, угодивший тогда в руки правоохранителей, должен быть назван сволочью безо всяких оговорок и ссылок на недопустимость «низкой лексики». Если кого-то и можно называть подобными словами, то именно таких людей, как Майкл Аткинсон. Родившийся в октябре 1951 года он с младых ногтей демонстрировал справедливость пословицы, гласящей, что кривое дерево не выправить! Рос мальчик в городке Бивер-Фоллс (Beaver Falls) в 30 км южнее Нью-Кастла — в середине прошлого века там работал мощный сталелитейный завод, а сталевары, как известно, во всём похожи на шахтёров, только сталевары. В городе буйным цветом цвёл криминал, питавшийся как бытовым разложением сильно пьющего населения, так и коррупционными войнами профсоюзов, крепко породнившихся с организованной преступностью. Майкл Аткинсон органично вписался в среду, плотью от плоти которой являлся.

С младых ногтей негодяй участвовал во всевозможных гадких проделках, преимущественно бессмысленных и бесцельных, которые принято относить к категории «хулиганство и вандализм». Это он находил очень весёлым. Следует признать, что у Майкла имелись довольно странные представления о юморе, что определённым образом повлияло на всю его жизнь. По мере роста негодяя рос и масштаб его выходок. В 1971 году — в возрасте 20 лет — Аткинсон устроил поджог магазина, когда в нём находились люди. Судья проявил милосердие и приговорил молодого человека всего лишь к 6 месяцам лишения свободы условно.

Едва только истекли отмеренные судьёй месяцы, Аткинсон пошутил веселее прежнего. Закинувшись «кислотой», он в январе 1972 года поджёг 3 железнодорожных цистерны с дизельным топливом. Горели они хорошо, было понастоящему тепло и весело…

Удивительное дело, но и на этот раз дурилка отделался условным сроком. Воистину, американский суд — самый гуманный суд в мире… ну, после советского, разумеется!

В какой-то момент Аткинсон как будто бы взялся за ум и попытался жить нормальной жизнью. Он бракосочетался в 1972 году, в браке родились 2 мальчика. В 1975 году супруги расстались, и через несколько месяцев Майкл женился вторично. В новом браке родилась девочка. Второй брак закончился так же, как и первый, только гораздо быстрее. Майкл собрал пожитки и умчался в даль туманную, оставив ребёнка на руках прежде любимой супруги.

Фотография Майкла Аткинсона после его ареста в январе 1971 года по обвинению в порче чужого имущества в крупном размере (сожжении железнодорожных цистерн с топливом). Примечательно то, что эта фотография прикреплена к ориентировке 1980 года — более свежей фотографии в распоряжении правоохранительных органов не оказалось.

Несмотря на весёлую и даже удалую жизнь, Аткинсону удавалось некоторое время не привлекать к себе внимание правоохранительных органов. Однако дурная кровь и неспособность управлять своими жестокими побуждениями систематически толкали его на разного рода бездумные поступки, и это был всего лишь вопрос времени — когда именно собственная дурь должна была довести его до цугундера.

В начале 1978 года Майкл, проживавший тогда в Нью-Кастле, избил свою подругу и приставил нож к её горлу. Ему нравилось пугать таким образом женщин, и подобные фокусы он проделывал со всеми своими сожительницами. Но теперь женщина не согласилась с тем, что нож у горла — это весело, и рассказала о произошедшем друзьям и подругам. Аткинсон, узнав о том, что женщина посмела на него пожаловаться, решил проучить её ещё раз. Проделал он это в присущей ему манере — неординарно и с юморком. Дождавшись, когда женщина возвращалась домой, он на своём автомобиле резко выехал на тротуар перед нею и… высунувшись в окно, направил на неё пистолет.

Шутка получилась на славу! Женщина испугалась всерьёз и обратилась в полицию… Как неожиданно, правда?

Майклу Аткинсону пришлось объясняться с «законниками». Он пережил несколько неприятных моментов, клятвенно заверил, что любит женщину и собирается на ней жениться, а то, что пистолет направил — так это просто от переизбытка эмоций и врождённой тонкости юмора. В конечном итоге для него эта история закончилась вполне благополучно, но Майкл понял, что надо менять место проживания.

Он уехал от противной жалобщицы, которой так не нравился нож у горла, и некоторое время в поле зрения полиции не попадал. Но 5 сентября 1978 года, Майкл снова привлёк к себе внимание и проделал это в свойственной ему манере — весело, непринуждённо и донельзя тупо.

В тот день Майкл Аткинсон и его друг Рэймонд Томпсон (Raymond Thompson) похитили 16-летнюю девушку, с которой дружил младший брат Томпсона по имени Рональд. В этом месте необходимо пояснить, что Рэймонд, хотя и был 22 лет от роду, по своему умственному развитию мог быть приравнен к 5-летнему ребёнку, причём ребёнку не самому умному. Дело заключалось в том, что мужчина страдал задержкой умственного развития и имел IQ менее 70, иначе говоря, он являлся дебилом не в уничижительном, а в психиатрическом понимании этого термина.

В силу неких причин, о которых никто сейчас уже не узнает, Рэймонд решил, что его младшего брата надо избавить от девушки, за которой тот ухаживал. Для решения этой проблемы он обратился к Аткинсону, который был известен ему как малец-удалец на гитаре игрец и к тому же с отличным чувством юмора. Майк не заставил себя дважды просить и обтяпал это дельце в присущей ему манере — непринуждённо, весело и с демонстрацией оружия. 5 сентября он посадил в свою автомашину братьев Томпсон — Рэймонда и Рональда — а также девушку последнего, ту самую, которую надлежало поссорить с Ронни. Подъехав к магазину, Майкл отправил Ронни за покупками, при этом девушка осталась сидеть на заднем сиденье.

После того, как Рональд ушёл, Майкл дал «по газам» и помчался в даль тёмную. Вывезя девушку в лес, он приставил к её горлу нож — не забываем, что это была его излюбленная шутка при общении с противоположным полом! — и пригрозил, что перережет её горло, если она вздумает сопротивляться. Девушка сопротивляться не стала, поскольку проверять глубину юмора Аткинсона в ту минуту посчитала слишком опрометчивым. Аткинсон изнасиловал её, потом приказал дебилу Рэймонду сделать то же самое. Тот, разумеется, не отказался, поскольку шутка старшего товарища показалась ему смешной и очень даже приятной!

После этого Майкл ещё раз изнасиловал бедную девушку и пригрозил, что убьёт её, если она кому-либо расскажет о случившемся. В конце этого представления он усадил жертву в свою автомашину и… привёз её обратно в Нью-Кастл, где и высадил неподалёку от её дома. После чего с чувством отлично выполненного долга отправился пьянствовать.

Через несколько часов к дебилу в психиатрическом значении этого слова Рэймонду явились полицейские, надели на него наручники и увезли на допрос. Там Рэймонд сразу расплакался, во всём сознался и сказал, что хочет домой, в уборную и покушать, причём именно в такой последовательности. Домой его никто, разумеется, на отпустил, но после посещения уборной и поедания бутерброда с тунцом детективы сделали молодому дебилу не менее интригующее предложение — озаботиться поиском адвоката и скорейшим заключением сделки с прокурором. Чтобы более не возвращаться к судьбе дурачка Рэймонда Томпсона, отметим, что тот полностью признал вину, заключил сделку с Правосудием и отправился в тюрьму на 3 года, на протяжении которых к своему немалому удивлению оказался вынужден сам выступать в роли девушки при общении с тюремными товарищами и коллегами по несчастью. Впрочем, именно этот аспект истории нас интересует мало.

Гораздо интереснее то, что происходило с Майклом Аткинсоном. Тот пьянствовал всю ночь и явился домой лишь утром 6 сентября. По диковинному стечению обстоятельств именно в те дни в его доме проживал старший сын [напомним, что Аткинсон имел двух сыновей и дочь от разных женщин]. Вообще-то, сын обыкновенно жил с матерью, но именно в начале сентября того года очутился в доме постылого папаши. И вот пьяненький Майкл заявился в дом и… через минуту вошли патрульные с пистолетами наголо.

И вот тут Аткинсон пошутил по-настоящему весело. Он попросил у патрульных разрешения проститься с сыном и даже показал им спавшего в кровати малыша. Патрульные оказались сентиментальными ребятами и разрешили преступнику уединиться с ребёнком. Аткинсон взял мальчика из кровати и… вышел в окно. Совершенно непонятно, для чего он забрал ребёнка, ему надо было сбежать самому, а вот малыш ему в той обстановке был совершенно не нужен. Однако он убежал с мальчиком, и шутка эта ему и впрямь удалась. Если до этого его обвиняли в похищении и изнасиловании, то теперь к этим статьям добавилось и сопротивление аресту [каковое может быть как активным, так и пассивным, и бегство является как раз таковым]. Именно после этого побега от патруля Майкл Аткинсон и был объявлен в розыск.

Он находился «в бегах» вплоть до ареста в доме Линды О'Нейл вечером 21 января 1980 года. Чтобы сбить правоохранительные органы «со следа», он выехал за пределы Пенсильвании и умышленно питался таким образом, чтобы набрать вес.

Майкл Актинсон (фотография сделана 17 февраля 1980 года)

За 16 месяцев Аткинсон прибавил в весе более чем 25 кг, что для человека ростом 174 см весьма и весьма много. В начале января 1980 года Майкл вернулся в Пенсильванию и остановился в Эллвуд-сити, в квартире на 2-м этаже дома № 422 по Франклин-авеню, которую для него арендовал отец, использовавший для маскировки фамилию Белл.

Казалось бы, причём здесь убийство Каданс?

9 февраля 1980 года в полиции Нью-Кастла зазвонил телефон, и некая женщина, пожелавшая остаться неизвестной, сообщила поднявшему трубку лейтенанту Леону Сасьядеку, упоминавшемуся в этом очерке ранее, будто Майкл Аткинсон причастен к убийству Кэтлин и Дон Каданс. Дескать, он сам об этом рассказывал, и притом с весьма достоверными деталями. Такова официальная версия событий, но сразу же хочется отметить, что подобная история представляется не вполне соответствующей истине.

Дело в том, что случайный человек не мог позвонить по телефонному номеру, чья принадлежность Детективному бюро Департамента полиции [это аналог отечественного управления уголовного розыска] не раскрывалась. Тем более что этот телефон являлся не общим для детективов бюро, а стоял на столе лейтенанта, руководителя группы детективов [ближайший аналог — начальник отделения или замначальника отдела]. Другими словами, случайному человеку нельзя было открыть телефонный справочник и узнать из него, за кем закреплён данный номер.

Случайный человек не мог в точности знать, к кому именно он обращается со своим заявлением, а между тем, он это знал и никаких уточняющих вопросов не задавал. Примечательно и то, что звонки по телефону лейтенанта Сасьядека не записывались на магнитофон, и потому никаких подтверждений того, что упомянутый звонок в действительности имел место, не существует. По мнению автора, в тот день в действительности произошло одно из двух: а) телефонного звонка не было вообще, и никакой добрый самаритянин ничего полиции Нью-Кастла не сообщал, либо б) телефонный звонок имел место, но звонил некто, кто хорошо ориентировался в обстановке и, соответственно, знал, кто поднимет трубку и с кем он станет разговаривать. В последнем случае этот человек получил данный телефонный номер от самих же полицейских, возможно, от самого же Сасьядека. Другими словами, в полицию позвонил информатор. Но поскольку личность «конфидента» раскрывать нельзя ни при каких обстоятельствах — это краеугольный принцип оперативной работы — то… родилась легенда о женщине-анониме.

На роль источника информации отлично подходят супруги Холл — Конни и Том — которых Аткинсон так цинично «подставил». Из-за своей помощи находившемуся в «в бегах» преступнику они оказались обвинены в соучастии убийству в форме недонесения, предоставлении убежища и пособничестве в сбыте краденого. В доме супругов Холл полиция изъяла 5 коробок с вещами Рози Пац, стоимость которых превысила 800$. Супруги, как никто, были заинтересованы в том, чтобы продемонстрировать готовность к сотрудничеству со следствием.

Как бы там ни было, 9 февраля детективы полиции Нью-Кастла получили сообщение о том, что Аткинсон неким образом причастен к убийству матери и дочери Каданс в июле 1978 года. Источник информации утверждал, будто сам же Аткинсон и рассказывал об этом преступлении.

Через несколько часов детектив Чарльз Абрахам (Charles Abraham) прибыл в тюрьму округа Лоуренс, где содержался Майкл Аткинсон, и попросил доставить последнего для непродолжительной приватной беседы. Абрахам не занимался расследованием убийства Каданс, но прежде задерживал Актинсона за употребление наркотиков. Хорошо зная, с кем имеет дело, детектив решил действовать без долгих реверансов и тонких психологических манёвров. При появлении Аткинсона в кабинете врача — а именно в больничном крыле тюремная администрация устроила им встречу — детектив осведомился, помнит ли его арестант. Получив удовлетворительный ответ, Абрахам произнёс двусмысленную фразу, что-то вроде: «Я в курсе, что ты многое знаешь про дело Каданс».

Аткинсон явно оказался застигнут врасплох. Глаза его странно вильнули вниз и он глуповато заулыбался. Чарльз Абрахам впоследствии рассказывал, что ещё до того, как Аткинсон ответил, он — Абрахам — уже знал, что тот действительно причастен к преступлению. Растерянность арестанта выдала его с головой!

Помедлив секунду или две, Аткинсон промямлил, что на месте преступления его не было, но он слышал, будто к расправе над матерью и дочерью Каданс причастны Фрэнк Костал (Frank Costal), Джим Антониотти (James Antoniotti) и жена последнего Джуди (Judy). Аткинсон сказанным не ограничился и добавил, что вся эта компания, войдя в дом, застелила лестницу на 2-й этаж полиэтиленом, не оставив благодаря этой предусмотрительности следов подошв на лестнице.

Теперь врасплох оказался застигнут Чарльз Абрахам. Отправляясь в тюрьму, он не озаботился тем, чтобы прихватить с собой магнитофон. По той простой причине, что не ожидал сознания Аткинсона. Детектив был уверен, что Майкл рассмеётся ему в глаза и от всего отопрётся, а тут…

Беседу пришлось прервать и Абрахам помчался за магнитофоном. Попутно он обсудил произошедший разговор со своим начальником лейтенантом Леоном Сасьядеком. Тот выезжал на осмотр дома Каданс и сразу же подтвердил тот факт, что крови в главной спальне и ванной было много, а вот в коридоре 2-го этажа и на лестнице — ни капелюшечки. Дом казался идеально чистым и… да, это было похоже на то, что преступник или преступники озаботились тем, чтобы застелить пол каким-то покрытием, которое впоследствии унесли с собою.

Около 19 часов 9 февраля 1980 года детектив Абрахам вторично появился в окружной тюрьме. Теперь он имел при себе портативный кассетный магнитофон и выносной микрофон. Разговор, прерванный 40 минутами ранее, продолжился всё в том процедурном кабинете, куда Аткинсон был вызван якобы для проверки уровня сахара в крови. Теперь Майкл не улыбался, он повторил сказанное ранее и тут же потребовал гарантии личной безопасности, поскольку разглашение его причастности — пусть и косвенной! — к убийству 4-летней девочки, грозило ему серьёзными неприятностями в тюрьме. Абрахам посоветовал ему ни с кем не болтать об этом деле и пообещал, что со стороны полиции Нью-Кастла разглашения точно не последует. И задал ряд уточняющих вопросов, важных для понимания последовательности событий 11 июля 1978 года.

В частности детектив уточнил, кто именно входил в дом Каданс, как долго эти люди отсутствовали и где находился Аткинсон во время совершения преступления. Аткинсон повторил сказанное ранее, заявив, будто в дом входили Фрэнк Джордж Костал-младший (Frank George Costal, Jr), Джеймс Антониотти и жена последнего Джуди, и они отсутствовали довольно долго — примерно 20–30 минут — а он, Майкл Аткинсон, всё время ждал их возращения за рулём автомашины. Поскольку именно на его «форд-мустанге» вся эта компания и приехала к дому семьи Костал. Он описал место парковки автомашины — на стоянке у магазина на противоположной стороне улицы. А на вопрос, где именно сейчас находится эта автомашина, Аткинсон ажно подпрыгнул в кресле и буквально прокричал: «Да вы её у меня конфисковали после того, как объявили меня в розыск!»

Автомобиль Майкла Аткинсона на полицейской стоянке (снимок сделан вечером 9 февраля 1980 года).

Выяснилось, что после бегства Аткинсона из Пенсильвании 6 сентября 1978 года его «мустанг» был арестован полицией и поставлен на специальную стоянку позади городского управления. Где и благополучно пребывал, никем не потревоженный, вплоть до февраля 1980 года.

Джеймс Антониотти был хорошо известен детективам полиции Нью-Кастла. И вовсе не потому, что задерживался ранее за разнообразные правонарушения и даже отсидел 1,5 года в тюрьме за ограбление магазина, торгующего кормами для животных. [Какая новаторская идея — ограбить магазин, торгующий «китти-кэтом», ведь в его кассе всегда полно наличных!]. Антониотти являлся полицейским информатором и даже окружному прокурору Дональду Уилльямсу (Donald E. Williams) порой конфиденциально сообщал весьма ценные сведения. Окружной прокурор не занимается оперативной работой — сие выходит за рамки его компетенции и служебных обязанностей — но время от времени нуждается в независимых источниках информации, и вот воришка, хулиган и незадачливый грабитель Антониотти периодически давал окружному прокурору ответы на интересующие того вопросы. Разумеется, негласные источники информации потому и называются «негласными», что никому об их существовании не сообщается, но в случае Антониотти разглашение факта его сотрудничества с правоохранительными органами произошло после его смерти в 2010 году. В частности, американский писатель-криминолог Дэйл Ричард Перельман (Dale Richard Perelman) отыскал и предал гласности служебное письмо окружного прокурора одному из судей, в котором совершенно недвусмысленно сообщалось о том, что Джеймс Антониотти хорошо известен Дону Уилльямсу, которому он очень помогал при расследовании некоторых весьма важных уголовных дел.

Уже на следующий день после того, как Майкл Аткинсон заявил о причастности Антониотти к убийству Кэтлин и Дон Каданс, Джеймс был задержан, доставлен в здание Департамента полиции и допрошен на сей счёт.

Он рассказал примерно то же самое, что и Аткинсон, но с только с небольшим отличием. По его словам, в автомобиле Аткинсона остался вовсе не Аткинсон, а он — Джеймс Антониотти со своей женой Джуди, соответственно, в дом, ставший место преступления, входили Костал и сам Аткинсон. Сообщил он и кое-какие иные детали, о которых последний забыть упомянул. В частности, Антониотти рассказал, что на поясе Аткинсона в то утро находились ножны с большим охотничьим ножом. Другая деталь оказалась связана с футболкой Аткинсона, вернее, с её отсутствием — вылезавший из автомашины Майкл был одет в футболку и джинсовую куртку, а вот из дома Каданс он вернулся в куртке на голое тело.

Продолжая своё повествование, Антониотти сообщил, что после того, как Аткинсон и Костал вернулись из дома Каданс и уселись в автомашину, первый из них сказал, что им надо немного покататься по округе и кое-что выбросить. Но что именно и где они выбрасывали, Антониотти не знал, поскольку его с женой высадили раньше. Перед расставанием Аткинсон посоветовал Антониотти и его супруге держать язык за зубами, пригрозив в противном случае убийством.

Итак, второй член преступной группы дал признательные показания. Ну а что же Фрэнк Костал, третий участник этой необычной компании?

Родился Фрэнк в феврале 1928 года, то есть к описываемому моменту времени ему не хватало до полных 52 лет каких-то 2-х недель. Родители его являлись этническими румынами — отец эмигрировал в США из Австро-Венгрии, а мать — из собственно Румынского Королевства. По этой причине Фрэнка с детства дразнили «цыганом», хотя, если говорить совсем уж точно, правильнее его было бы звать «цыганкой». Потому что… да-да-да! При рождении Фрэнка его пол определили как мужской, но в действительности он был не вполне мужчина, скорее даже, вполне женщина. Фрэнк Костал, хотя и имел вполне маскулинную внешность и в зрелом возрасте даже отпускал то усы, то бороду, то бакенбарды, ниже пояса демонстрировал женскую анатомию. Со времён Древнего мира таких людей называли гермафродитами или андрогинами. Поскольку в XIX-м веке и в первой половине XX-го не все знали такие мудрёные слова, люди попроще называли таких вот двуполых «бородатыми женщинами».

Понятно, что у мальчика с таким дефектом [или всё-таки девочки?] детство не могло быть приятным. Отец ненавидел ребёнка, а мама если и любила, то тихо и незаметно. В возрасте 14 лет Фрэнк сбежал из дома и примкнул к бродячему цирку. Долго бродить Фрэнку не пришлось, полиция его обнаружила и вернула домой, но подросток понял, что вольная жизнь бродяги — это именно то, что ему надо для счастья.

Фрэнки Костал после ареста по обвинению в похищении велосипеда в октябре 1942 года.

Буквально через полтора месяца полиция вторично сначала задержала Фрэнка, а затем и подвергла аресту. Костал был обвинён в краже велосипеда.

Дело могло бы закончиться судимостью, но владелец велосипеда согласился на урегулирование без суда, и Костал вышел из-под ареста, отделавшись лёгким испугом.

Буквально через месяц он совершил повторный побег из дома и покинул родную огайщину навсегда. Фрэнки присоединился к одному из странствующих цирков, которые были очень популярны в США вплоть до 1960-х годов, и некоторое время проработал в качестве чернорабочего. Там и тогда он постиг свои первые университеты, научившись гадать и мошенничать с картами. В последующие годы он немало поупражнялся в этом искусстве, а заодно и в смежных ему вроде впадения в медиумический транс, общение с духами умерших и тому подобных.

Побродив по долам и весям Соединённых Штатов немногим более полутора лет, Фрэнки решил, что пришло время для подвига. Шла Вторая Мировая война, и 16-летний тучный подросток посчитал, что родина не сможет победить самураев без его участия. Осенью 1944 года, прибавив к настоящему возрасту 2 годика, Фрэнк завербовался в военно-воздушные силы. Чтобы проверка не установила его истинный возраст, он изменил первую букву своей фамилии с «К» на «С» — звучание не поменялось, а вот написание — да.

Фрэнк Костал во время воинской службы в 1944–1947 гг. (стоит справа).

То, что изменение возраста и написания фамилии позволило обмануть кадровую службу, понять как-то можно. Но вот как мужчина с вагиной прошёл медкомиссию?… Неужели к американским призывникам на действительную военную службу никто в трусы не заглядывал? Таких, как Фрэнки Костал, даже в мужские монастыри не берут, а уж доверять им оружие… Трудно отделаться от ощущения, что американские вербовщики вообще не проверяли добровольцев!

Как бы там ни было, Костал тянул воинскую «лямку» в меру своих сил и понимания воинского долга. На фронт он не попал и служил по тыловым гарнизонам. В августе 1946 года Фрэнк был пойман на мелком воровстве, но ввиду незначительности происшествия отделался выговором. Через 4 месяца Костал позволил себе уйти в длительную самоволку, которая затянулась настолько, что военная полиция принялась разыскивать его как дезертира. Молодой человек был найден, но возвратили его не в казарму, а военную тюрьму, где он отбыл год.

После демобилизации Фрэнк вновь пристал к странствующему цирку и около 2-х лет путешествовал по стране. Но с началом в 1950 году военных действий в Корее Костал вновь почувствовал в собственных недрах героический зуд и решил помочь родине в защите на этот раз от «коммунистических орд». Он явился на призывной пункт и попросил призвать его на воинскую службу добровольцем. Несмотря на судимость, просьба Костала была удовлетворена. Правда, в район боевых действий он и в этот раз не попал. Служить ему пришлось в Западной Германии. Там в самом конце 1955 года произошёл некий инцидент, обозначаемый во всех документах эвфемизмом «нервный срыв» — этим словосочетанием американские военные обычно маскируют попытку самоубийства.

После лечения и реабилитации Фрэнк был с почётом уволен со службы, произошло это в марте 1956 года. И куда же податься бедному 28-летнему мужчине с вагиной [или всё же бородатой женщине?], пережившему недавно нервный срыв?

Правильно, в цирк! В какой-то момент ему повезло — один из фокусников придумал довольно интересный номер, связанный с участием Фрэнка, точнее даже, с наглядной демонстрацией его анатомической особенности. Суть номера заключалась в следующем: Фрэнк, расхаживая по сцене в халате, изображал «беременного мужчину» и на протяжении нескольких минут у него рос живот, демонстрируя все стадии беременности. Зал хихикал, считая, что шутка в том и заключается — у бородатого мужика растёт живот, как у беременной женщины, так смешно хи-хи, ха-ха и снова хи-хи!.. Однако это была только подготовка к шутке… В какой-то момент, когда живот достигал совсем уж огромных размеров, фокусник выкатывал на сценку гинекологическое кресло и объявлял Косталу, что тому прямо сейчас «придётся рожать»! Следовала серия недоумённых вопросов и смешных ответов, Костал усаживался в кресло, раздвигал ноги, тужился и… благополучно «рожал»! Фокусник поднимал над головой живого младенца — это был самый настоящий фокус, основанный на ловкости рук фокусника — а затем… трам-пам-пам… разворачивал кресло к зрителям, и те своими глазами видели, что на срамном месте у бородатого мужика нет того архитектурного излишества, что положено бородатому мужику природой. А вместо него там нечто такое, что можно видеть только у женщины!

Это был настоящий шок или фурор, если угодно. Бедные зрители не понимали, как такое возможно. Мужчины в зале гы-гыкали, женщины — смущались, дети — не понимали реакции взрослых и задавали глупые вопросы. Зрители гадали: куда фокусник спрятал половые органы бородатого мужика и как он это проделал? То, что у артиста не имелось мужских половых органов от рождения, понимали совсем немногие.

Эксклюзивный номер с «мужскими родами» проходил «на ура!» и Фрэнк Костал являлся его главной звездой. Хотя, говоря по совести, именно от него ничего особенного и не требовалось — только распахнуть халат и раздвинуть ноги.

Фрэнк Костал стал полноценным членом цирковой группы — теперь он являлся артистом с собственным номером, причём номером уникальным. В принципе, он мог бы очень долго разъезжать с цирковой труппой по стране, но в возрасте 42 лет ему всё наскучило. Не в последнюю очередь потому, что дела у мелких цирковых трупп к 1970 году шли уже совсем плохо — формат этот себя изжил. А пристроиться в серьёзный коллектив, из числа тех, что выступали в Лас-Вегасе или в Нью-Йорке, он не мог.

В общем, в 1970 году Фрэнк поселился в Нью-Кастле и занялся вполне будничной работой. Одно время он работал отделочником на стройке, трудился экспедитором в транспортной фирме, потом устроился крановщиком в компании, специализировавшейся на возведении мостов. Там с ним случилось несчастье — он упал с высоты и получил травму позвоночника.

Фрэнки Костал позиционировал себя как эдакого «крутого парня», что, учитывая его анатомический дефект, выглядело несколько странно [и даже комично]. Для придания себе соответствующего имиджа, Фрэнки одевался и вёл себя как байкер. Правда, в отличие от настоящего байкера, он не имел большого мотоцикла… Он являлся всего лишь нищебродом, изображавшим из себя байкера. Понятно, что подобную комедию он мог ломать лишь перед теми, кто плохо его знал, либо не знал вовсе.

С работы пришлось уйти, и Косталу назначили пенсию по нетрудоспособности — 60$ в неделю. Это были слёзы, а не деньги даже в реалиях того времени!

Полиции было известно, что Фрэнк подрабатывал сантехником и разнорабочим, занимаясь мелким ремонтом по «наводке» домовладельца. Плату он брал наличными без надлежащего оформления, что, конечно же, являлось нарушением, но на это все закрывали глаза, понимая, что инвалиду надо на что-то жить… Так что пусть крутится!

В 1977 году на Костала поступила жалоба от некоего Пола Верблингера (Paul Werblinger), 19-летнего молодого человека, поддерживавшего с Фрэнком интимные отношения. В документах полиции эти самые отношения именовались «гомосексуальными», но обоснованность этого термина в данном случае рождает определённые сомнения. Юридически Фрэнк Костал считался мужчиной, но анатомически таковым не являлся, так что автор должен признаться, что в этом месте испытывает определённые затруднения в подборе слов. Всё-таки понятие «гомосексуализм» предполагает сексуальную активность между лицами одного пола, но можно ли считать таковыми Костала и Верблингера? Речь, впрочем, немного не о том… Верблингер заявил, что Костал в порыве ревности бросился на него с мачете, и заявитель, не желая проверять серьёзность намерений друга, предпочёл выйти на газон через окно 2-го этажа.

Через 2 года история повторилась, причём буквально. В полицию обратился другой молодой человек — Маршалл Диллон (Marshall Dillon) — которого Костал считал своим супругом. Причём он даже изготовил самодельный «сертификат», подтверждавший факт их «бракосочетания»… Диллон также спровоцировал приступ ревности Фрэнки неосторожным флиртом в баре и, спасаясь от того же самого мачете, повторил выход со 2-го этажа в окно.

Судя по всему, у Костала имелись определённые проблемы с управлением гневом, но до поры до времени сие не приводило к серьёзным конфликтам с Законом. От осведомителей полицейские знали, что Костал водил дружку с публикой из числа «проблемных» молодых людей [преимущественно до 20 лет], обучал их тактике магазинных краж и сам же скупал ворованное, но до поры до времени ему удавалось избегать серьёзного внимания правоохранительных органов к собственной персоне.

И вот теперь Косталу предстояло оказаться в эпицентре весьма резонансного уголовного расследования!

Дело стронулось с «мёртвой точки», имена убийц Кэти и Дон Каданс были названы, и теперь дело оставалось за малым — используя грамотную полицейскую тактику, вывести негодяев на чистую воду. Ничто не могло воспрепятствовать торжеству Правосудия, по крайней мере так казалось в те февральские дни 1980 года.

Однако уже в ближайшие 48 часов после задержания Антониотти история заиграла неожиданными, воистину поразительными красками!

Один из детективов, некогда арестовывавший Антониотти за ограбление магазина, услыхав о том, что тот признался в соучастии убийству Каданс, схватился за голову. Дело заключалось в том, что во второй декаде июля 1978 года Джеймс никак не мог сидеть в автомашине Аткинсона по той простой причине, что тогда он сидел в другом месте — в окружной тюрьме!

Заявление детектива о лживости признания Антониотти произвело эффект разорвавшейся бомбы. Срочный запрос в тюрьму и сверка с материалами уголовного дела подтвердили, что детектив прав и Джеймс Антониотти 11 июля 1978 года действительно находился «под замком». Но как же в таком случае быть с его рассказом о ноже на поясе Майкла Аткинсона и о том, как последний вышел из машины в куртке и футболке, а возвратился в куртке на голое тело?!

Ситуация складывалась экстраординарная. Окружной прокурор, лично знакомый с Антониотти — о чём в своём месте уже упоминалось — пожелал переговорить с задержанным без свидетелей, для чего не поленился приехать в тюрьму ночью.

Рассказ осведомителя оказался весьма печален, хотя и вряд ли сильно удивил прокурора. На Антониотти было оказано предельное грубое и бесцеремонное давление — два детектива, явившиеся домой к Джеймсу, заявили, что тот должен сознаться в убийстве матери и дочери Каданс, а если он не сознается, то… то они застрелят его при попытке нападения на сотрудника полиции. Они даже принесли с собой гаечный ключ, который и показали Антониотти, заверил, что вложат его ему в руки, и никто никогда не опровергнет их версию. Может быть, это был блеф, но Джеймс не стал искушать судьбу и поспешил дать признательные показания, в надежде что со временем всё разъяснится.

Дон Уилльямс, прокурор округа Лоуренс, штат Пенсильвания, узнав о том, что в убийстве Каданс сознался его осведомитель, находившийся в тюрьме в момент убийства, пожелал лично вмешаться в происходящее, для чего в ночное время прибыл в тюрьму и побеседовал с подозреваемым с глазу на глаз.

К счастью, ситуация разъяснилась, хотя готовность американских детективов сфабриковать «признательные показания» заслуживает быть отмеченной. Прокурор не мог не поинтересоваься тем, почему Аткинсон назвал Антониотти в числе убийц Каданс. Джеймс объяснил, что конфликтовал прежде с Майком и тот даже грозил его зарезать. У Аткинсона имелся внушительный нож с лезвием 10 дюймов [25 см], похожий на старый штык, и однажды он с этим ножом набросился на Антониотти. Дело едва не закончилось большой кровью…

Итак, Джеймс Антониотти и его супруга из показаний Аткинсона «выпали». Когда Аткинсону сообщили об этом и предложили вспомнить получше, он подумал и… вспомнил получше! Какое чудо чудное, не правда ли? В новой версии его признательных показаний места супругов Антониотти в салоне автомашины заняли некие Пол Паундс (Paul Pounds) и Бобби Холл (однофамилец Тома Холла, в доме которого Аткинсон скрывался после убийства Рози Пац и поджога дома в Эллвуд-сити). Согласно новой версии, оружие — большой нож и пистолет 22-го калибра — имел при себе Паундс. Причиной нападения стало то, что Кэти Каданс уничтожила пакет с наркотиками, принадлежавший Фрэнки Косталу, и отказалась выплатить стоимость утраченного товара.

Слева: ежедневник Фрэнка Костала, на обложке которого кустарным способом нанесена сатаниская эмблема с именами демонов Самаэля и Лилита. Справа: книги по сатанизму.

Именно на основании этих показаний был оформлен ордер на арест Аткинсона по обвинению в соучастии убийству матери и дочери Каданс.

Что же сказал Фрэнк Костал, будучи арестован по обвинению в убийстве Кэтрин и Дон Каданс? Да ничего особенного… Он сослался на спутанность сознания, обусловленную систематическим приёмом мощных седативных и обезболивающих препаратов, и полную неспособность припомнить события почти 2-летней давности.

При обыске его квартиры внимание детективов привлекло обилие сатанинской атрибутики — всяких там пауков и летучих мышей, изготовленных из чёрного пластика, человеческий череп, изготовленный, соответственно, из белого, странного вида чёрных и красных свечей, и плюс к этому целый набор книг по сатанизму и оккультизму.

В тот момент обнаружение в квартире подозреваемого сатанинской литературы и атрибутики особого впечатления на полицейских не произвело. Они посчитали, что гомосексуалист Костал вербует новых партнёров среди молодёжи посредством разного рода мистификаций, связанных с гаданием, оккультизмом и чёрной магией в целом. То есть никто из полицейских не считал Костала настоящим колдуном или знатоком оккультизма — на него смотрели как на эдакого фигляра, спекулирующего на малоизвестной теме.

Но что по-настоящему привлекло внимание полицейских — так это дневник Костала, который представлял собой нечто среднее между ежедневными записями, связанными с малозначительными обыденными делами, и порнографическим романом. Любовники Костала обозначались полными именем и фамилией, а разного рода случайные собутыльники и приятели — либо кличками, либо только именами, что до некоторой степени замедлило идентификацию лиц из ближайшего окружения подозреваемого.

Не совсем понятно, что произошло далее. По-видимому, с Аткинсоном работали детективы, требуя всё новых деталей, и в какой-то момент они заподозрили, что и вторая версия преступлений [с участием Паундса и Холла] также не соответствует истине. Как бы там ни было, 12 февраля рассказ Аткинсона претерпел новое изменение, и появилась его очередная версия, которую для простоты будем называть «версией № 3». В этом варианте рассказа об убийстве Кэти и Дон Каданс исчезли Паундс и Холл, а их место заняли Джон Дьюдоик (John Dudoice) и… Ларри Каданс! Да-да, в число преступников попал ближайший родственник убитых!

Джон Зигмунд Дьюдоик (John Zigmont Dudoic), едва появившись в этом повествовании, сразу же из него исчезает по причине самой веской из всех возможных. За 3 месяца до описываемых событий — 19 ноября 1979 года — этот 33-летний мужчина оставил этот лучший из миров, пустив пулю из пистолета 22-го калибра в свою буйную головушку. Рядом с телом была найдена записка, написанная Джоном собственноручно, из которой следовало, что тот не может жить «в мире с самим собой». Дьюдоик почти несомненно имел душевную болезнь, но формально он наблюдался у психиатра по причине депрессий и синдрома навязчивых состояний. При этом явно не хотел получать медицинскую помощь и не был откровенен с врачами, поэтому клиническая картина его болезни — безусловно, весьма богатая! — так и не была толком описана.

Некоторое время молодой мужчина прожил в штате Нью-Йорк, где работал в почтовом ведомстве. Там его психиатрические «заскоки» обратили на себя внимание коллег, в результате чего Дьюдоика уволили, но сделали это довольно мягко и без скандала, назначив ему небольшую пенсию. Он возвратился в Нью-Кастл, в Пенсиванию, в родительский дом, где и жил, перебиваясь случайными заработками и скудной пенсией Почтового ведомства.

Джон увлекался нацистскими идеями и читал литературу соответствующей направленности. Кроме того, он очень интересовался оккультизмом, что хорошо дополняло увлечение нацистской историей и философией. Как и полагается настоящему «наци», Дьюдоик завёл собаку — немецкую овчарку по кличке Шульц — и это существо, по-видимому, было единственным, к которому мужчина испытывал привязанность. Объективности ради следует отметить, что помимо собаки, у Дьюдоика была и женщина для интимных развлечений, но если кто-то из читателей подумал в этом месте о сексе и похоти, то следует внести ясность — женщина нужна была ему вовсе не для секса. То есть на первом этапе их отношений сексуальные поползновения с его стороны имели место, но затем парочка стала встречаться для совсем иного время-препровождения. Джон приходил к любимой для того, чтобы… поплакать, причём в буквальном значении этого слова. За несколько часов до самоубийства он также встретился с этой женщиной и, утирая слёзы, прочёл стихотворение собственного сочинения, которое женщина не поняла, но поняла, что оно грустное.

Джон Дьюдоик покончил с собой в возрасте 33 лет, оставив записку, в которой признавался, что не может жить «в мире с самим собой».

Остаётся также добавить, что в тот же день — а речь идёт о 19 ноябре 1979 года, дне самоубийства Дьюдоика — он также повидался с Фрэнком Косталом. Последний явился в дом его родителей, и они о чём-то проговорили около часа, запершись в комнате Джона. После ухода Костала мужчина выстрелил себе в голову. Полиция внимательно изучила обстоятельства смерти Дьюдоика, подозревая имитацию самоубийства, но в конечном итоге все подозрения были отброшены, и следствие пришло к выводу, что Джон всё сделал самостоятельно и добровольно.

И вот теперь — во второй половине февраля 1980 года — фамилия этого сумасшедшего всплыла в рассказе Майкла Аткинсона, посвящённого убийству Кэтлин и Дон Каданс.

Последовательность событий, согласно «версии № 3», выглядела следующим образом. В начале июля 1978 года Аткинсон попросил Фрэнка Костала купить для него наркотики, а если точнее, сильные болеутоляющие лекарства, рецепты которых Костал мог оформлять без особых затруднений [не забываем, что он имел травму позвоночника и получал даже небольшую пенсию как инвалид]. Аткинсон передал Косталу 105$ для приобретения лекарств. В середине дня 10 июля он узнал от Костала, что тот приобрёл нужные лекарства, но почему-то они попали в дом Кадансов, и Кэти смыла их в унитаз. Ларри Каданс, присутствовавший при этом разговоре, подтвердил точность сказанного. Получалось, что Аткинсон лишился денег и остался без желаемого товара.

В этом месте следует пояснить, что, согласно признанию Аткинсона, он время от времени занимался сексом с «бородатой женщиной» Косталом. И Ларри Каданс также любил скоротать вечерок-другой в обществе бывшего циркового артиста. Фрэнк Костал несмотря на возраст — а ему уже исполнилось 50! — был явно востребован среди своих намного более молодых друзей [напомним, что Лоуренсу Кадансу в 1978 году исполнилось 30 лет, а Майклу Аткинсону — 28]. Помимо упомянутой парочки, у него имелись и иные половые партнёры, но сам он отдавал предпочтение Ларри Кадансу, по крайней мере, если принимать на веру показания Аткинсона.

Ранним утром 11 июля Майкл в обществе Джона Дьюдоика явился в квартиру Фрэнка Костала, где обнаружил Каданса, спавшего в кровати последнего. Кстати, Дьюдоик оказался тогда с ним по чистой случайности — накануне они ловили рыбу за городом, потом её продали, попили пивка, ну и провели за этим нескучным занятием всю ночь. Итак, Аткинсон в квартире Каданса снова завёл разговор о 105$ и не полученных им таблетках. Лоуренс Каданс проснулся и услышал, о чём ведётся беседа — он вышел на кухню и заявил присутствовавшим, что следует отправиться к нему домой и поговорить с его женой, которая только и делает, что создаёт проблемы.

Все четверо — Аткинсон, Каданс, Костал и Дьюдоик — на «мустанге» Аткинсона отправились к дому на Уилмингтон-авеню. Они вошли через дверь чёрного хода, Каданс и Костал поднялись наверх, а Аткинсон и Дьюдоик остались внизу, на кухне, где курили и пили холодный кофе. Из комнат этажом выше доносились голоса, как будто бы там шёл какой-то спор. Помимо голосов взрослых, слышался и тонкий голосок девочки, просившейся в уборную, ей строго отвечал Каданс, требовавший, чтобы она отправлялась в постель и не вылезала оттуда. Так продолжалось некоторое время, затем Лоуренс позвал Аткинсона наверх. На лестнице Аткинсон столкнулся с Косталом, спускавшимся с детской кроваткой на руках, в кроватке спал младенец, очевидно, сын Каданса.

Войдя в главную спальню на 2-м этаже, из которой доносились голоса обоих супругов Каданс, Майкл обнаружил, что Кэтлин стоит в дверях уборной и полностью обнажена. Аткинсон, по его словам, смутился и попросил её одеться, но Лоуренс Каданс фыркнул и заявил, что это не обязательно, после чего сунул под нос удивлённому Аткинсону несколько порнографических карточек, на которых он без труда узнал Кэтлин. Видя недоумение Майкла, Лоуренс произнёс что-то вроде: «Это ведь ты снимал, так что не ломай тут комедию!» Аткинсон в своём заявлении признавал тот факт, что познакомился с Кэтлин Каданс раньше, чем с её мужем, но интимных отношений с женщиной не поддерживал и порнографических снимков с её участием не делал.

Аткинсон, по его словам, понял, что стал свидетелем давнего семейного конфликта, и вопрос о возвращении ему денег или наркотических препаратов никто не обсуждает и обсуждать, видимо, не будет. Поэтому он спустился вниз, предоставив супругам возможность решать свои проблемы самостоятельно. Через некоторое время раздался хорошо различимый хлопок, похожий на звук петарды, сработавшей внутри помещения. Встревоженный Аткинсон помчался наверх и увидел, что Кэтлин Каданс стоит на пороге в уборную на коленях, а голова её опущена вниз, к полу. Её плечи тряслись, и она издавал звуки, похожие то ли на смех, то ли на сдавленный плач. Он не мог понять, что видит перед собой, до тех самых пор, пока на кафеле не стало расплываться пятно крови. После этого он бросился обратно на кухню и далее оставался там.

Аткинсон видел, как Каданс и Костал расстилали на лестнице полиэтиленовую плёнку. Для чего они это делали, Аткинсон не знал, вернее, так он утверждал в своём признании. Также он настаивал на том, что ему ничего не было известно о судьбе девочки, он, дескать, понятия не имел о том, что её хотят убить. Почему Дон была убита, Аткинсон, согласно его заверениям, не знал до сих пор, то есть вплоть до момента дачи признательных показаний полиции. Также Аткинсон настаивал на том, что ему ничего не известно об использовании ножа, другими словами, кто и для чего наносил ножевые ранения жертвам, он также не в курсе.

Что последовало после убийства Кэтлин и Дон? По словам Аткинсона, их компания разъехалась — Каданс увёз Костала на своей автомашине, а Аткинсон отправился домой на «мустанге» в обществе Дьюдоика. Однако, отъехав немного от места совершения преступления, он сообразил, что в доме Каданс осталось множество его следов, прежде всего, пальцев, но также и обуви. Развернув автомашину, Аткинсон вернулся к дому Каданс и поручил Дьюдоику заняться ликвидацией следов.

Дьюдоик, будучи настоящим душевнобольным, демонстрировал в своём поведении выраженные черты компульсии, то есть, занявшись неким делом, он мог повторять его столько, сколько потребуется для достижения наилучшего результата. В повседневной жизни таких людей иногда называют перфекционистами, но люди с компульсивными расстройствами являются перфекционистами в кубе.

В общем, ликвидацией опасных для убийц следов на месте преступления занимался Дьюдоик, а Аткинсон всё время оставался за рулём своего «форд-мустанга» и в дом не входил. Дьюдоик вернулся примерно через полчаса, он отдал Аткинсону 6 порнографических снимков Кэтлин Каданс, найденных якобы под матрацем супружеской кровати в главной спальне. По уверению Аткинсона это были не те фотоснимки, что он ранее видел в руках Лоуренса Каданса.

Такой вот получился у Аткинсона рассказ. Надо сказать, довольно причудливый, поскольку непонятно было, как можно его проверить спустя 19 месяцев после изложенных в нём событий. Во-первых, свидетелей, способных подтвердить факт знакомства и уж тем более существования интимных отношений между Лоуренсом Кадансом и Фрэнком Косталом, не оказалось. Сам Каданс факт знакомства с последним отрицал, а Костал ссылался на плохую память и сотрудничать со следствием отказывался. Во-вторых, непонятна была судьба оружия, прежде всего пистолета 22-го калибра, который во время совершения преступления якобы находился в руках Лоуренса Каданса. Последний не признавал факта владения таким оружием, он заявлял, что после демобилизации вообще не держал в руках огнестрельное оружие. Имелись и кое-какие другие неясности и нестыковки, но упомянутые выше являлись принципиальными.

Однако постепенно ситуация вроде бы стала проясняться, и правоохранительные органы стали находить нужные ответы. 28 февраля в полицию Нью-Кастла позвонил некий Роберт Брайтшу (Robert Brightshue), имя и фамилия которого упоминались в дневнике Фрэнка Костала. Этот человек некоторое время являлся любовником Костала, но затем уехал во Флориду и, узнав об аресте последнего, поспешил заявить о себе, дабы его отъезд не был расценён как бегство. В процессе довольно продолжительного разговора Брайтшу ответил на большое количество заданных детективами вопросов. Он признался, что никакого Лоуренса Каданса не помнит и в числе дружков Костала человека с такими именем и фамилией вроде бы не было, но… зато в числе молодых людей, постоянно крутившихся возле Костала, он назвал Терри и Джерри Сильвисов (Terry and Jerry Silvis). Они являлись племянниками Лоуренса Каданса!

Затем полиция отыскала другого ценного свидетеля — 35-летнюю медсестру Джейн Гарсиа (Jane Garcia) — которая заявила, что по меньшей мере трижды видела Ларри Каданса в обществе Фрэнка Костала [как в общественных местах, так и в квартире последнего]. Правда, в последующем выяснилось, что Джейн Гарсиа является свидетельницей довольно «проблемной» — она не то чтобы была сумасшедшей, но явно имела какие-то нарушения психиатрического плана. У этой дамочки была дочь с врождёнными физическими дефектами, которые мать пыталась лечить нетрадиционными методами. Именно в поисках «нетрадиционных целительных методик» она и познакомилась с Косталом. Поначалу Джейн восхищалась мощным «сатанинским даром» нового «гуру», способного прозревать будущее и лечить или проклинать людей на расстоянии, однако затем разочаровалась в нём. Как это часто бывает у эмоционально нестойких адептов всевозможных тоталитарных культов, переход от горячего поклонения к жгучей ненависти оказался не только искренним, но и очень быстрым. Гарсиа объявила Костала мошенником и рассказала всем, что сама может исцелять людей и оказывать всем нуждающимся психолого-психиатрическую помощь. Дескать, не надо ходить к терапевтам и психиатрам, приходите ко мне, я вылечу ото всего — и от катаракты, и от «биполярки», и от геморроя!

Понятно, что ссылка на такого свидетеля могла вызвать в суде множество вопросов, но на безрыбье, как известно, сам раком станешь…

В результате интенсивных розысков полицейским удалось установить ещё одного человека, подтверждавшего знакомство Лоуренса Каданса с Фрэнком Косталом. Звали этого свидетеля — точнее, свидетельницу — Сэнди Кроссен (Sandy Kroessen), и женщина эта во всех смыслах производила лучшее впечатление, нежели полоумная Джейн Гарсиа, однако её показания имели существенный с точки зрения следствия изъян. Все они относились к 1979 году, то есть времени после убийства Кэти и Дон. Кстати, факт их знакомства в то время можно было истолковать как свидетельство непричастности Ларри Каданса к убийству жены и дочери, поскольку истинный преступник (Фрэнк Костал) мог втереться к нему в доверие с целью выяснить, как обстоит дело с расследованием двойного убийства.

4 марта 1980 года закончился весьма непродолжительный — буквально в 4 заседания — суд по обвинению Майкла Аткинсона в похищении и изнасиловании несовершеннолетней в сентября 1978 г. Напомним, что именно по причине обвинения в совершении этого преступления Аткинсон пустился в своё время «в бега». Теперь, выражаясь метафорически, награда нашла героя — присяжные признали Аткинсона виновным, и тому оставалось дождаться приговора судьи. Он его в конечном итоге и дождался, получив 10-летний срок тюремного заключения, но эта неприятность оказалась наименьшей печалью из всех прочих.

В этом месте следует отметить, что довольно скоро стали вылезать довольно опасные для следствия «косяки», связанные с «версией № 3» (то есть с участием в двойном убийстве Лоуренса Каданса). В середине марта 1980 года Служба шерифа обнаружила некоего Эндрю «Слима» Уилльямса (Andrew «Slim» Williams), чернокожего уголовника и скупщика краденого, который признался в том, что летом 1978 года купил маленький никелированный револьвер 22-го калибра у Майкла Аткинсона. Штучка была красивая, но бракованная — по стволу пистолета шла трещина. Аткинсон хотел получить за него 15$, однако «Слим» торговаться не стал и просто вручил Майку 1,25$ и старый радиоприёмник — с тем Аткинсон и отвалил в даль туманную. Уилльямс думал, что пистолет можно использовать хотя бы для пары выстрелов, но внимательнее изучив оружие, понял, что дефект гораздо серьёзнее, чем казался на первый взгляд. Выдохнув сигаретный дым в ствол, чернокожий уголовник обнаружил, что тот выходит через щель — это означало, что стрелять из пистолета опасно, тот мог просто разлететься в руках. Представляете скороварку, взрывающуюся в руке?! Крайне раздосадованный сделанным открытием «Слим» Уилльямс решил выбросить никчёмную безделушку. Он отнёс её к болоту севернее населённого пункта Вампум (Wampum) и выбросил «волыну» там.

Болото это, кстати, в криминальной истории Америки являлось довольно интересным и даже значимым объектом. Существуют довольно убедительные доводы в пользу того, что именно в этой болотистой зоне, протянувшейся на 8 км к северу от Вампума, «Кливлендский Расчленитель», оставил тела по меньшей мере первых 3-х жертв. И произошло это ещё задолго до официального начала серии убийств в Кливленде (если быть совсем точным, то упомянутые события относятся к середине 1920-х годов). Кроме того, болото севернее Вампума использовалось всевозможными преступными группами как место свалки трупов. В 1920-х годах там были найдены тела примерно 200 убитых, и это притом, что ни в Вампуме, ни в округе Лоуренс люди тогда не пропадали. То есть преступники привозили к Вампуму тела убитых (либо ещё живых людей, но убивали их уже на месте) со всей Пенсильвании, из соседнего Огайо, а возможно, и из других штатов.

В общем, место это в каком-то смысле являлось историческим. Важно отметить, что болото к северу от Вампума мало походило на привычные нам болота в средней полосе России, ступая в которое, ты чувствуешь, как колышется под ногами слой мшарника, и понимаешь, что под тобой глубокое место, и притом непонятно, насколько глубокое. Болото в Вампуме было сравнительно неглубоким (до 1 метра), и фактически это был переувлажнённый участок почвы, расположенный поверх протяжённой глинистой плиты. Поэтому по-настоящему скрыть там что-либо было довольно проблематично. Сотрудники службы шерифа, узнав, куда именно «Слим» Уилльямс забросил револьвер, решили его отыскать. 15 марта 1980 года большая группа «законников», вооружённая металлоискателями, приступила к осмотру болота. Им удалось обнаружить массу всевозможных металлических предметов разной степени сохранности и попавших в болото в разное время и по разным причинам, но никелированного револьвера с трещиной на стволе они так и не нашли.

Бывает!

Остаётся добавить, что упомянутое болото к северу от Вампума в последующие годы было засыпано в рамках обширной программы реновации земель и полностью исчезло. Получившуюся ровную протяжённую площадку выставили для продажи под индивидуальную застройку.

Что последовало далее?

9 апреля должно было состояться заседание Большого жюри по делу о двойном убийстве Каданс, и Фрэнк Костал, опасаясь очутиться там, имитировал самоубийство. Выкрутив саморез из стены, он поцарапал запястья обеих рук, тюремщики отвезли его в больницу, там царапины протёрли антисептиком, забинтовали и… отправили арестанта обратно в окружную тюрьму, попросив конвой более не беспокоить такими пустяками. То есть Косталу даже не дали переночевать в больничке! Тюремщики были в ярости от выходки «бородатой бабы» и решили его примерно проучить.

До этого Фрэнк сидел в отдельной камере — эта роскошь была ему положена как обвиняемому в убийстве ребёнка. Теперь же по приказанию начальника тюрьмы его поместили в общую камеру, где уже томились от безделья 3 мелких вора и грабителя. Очевидно, начальник тюрьмы предполагал, что уголовники проучат Костала. Получилось, однако, не совсем так…

Фрэнк, заявившись в камеру, с порога представился и разъяснил, что с удовольствием согласен на пассивную роль в гомосексуальных отношениях. Новые товарищи возблагодарили начальника тюрьмы за бесплатное развлечение, способное украсить безрадостные будни в ожидании суда, и моментально подружились с новым соседом. В процессе доверительного общения с новыми активными товарищами, Костал рассказал, что принимал участие в убийстве матери и малолетней девочки в обществе Майкла Аткинсона, свалив всю вину, разумеется, на последнего. При этом Лоуренс Каданс в рассказе Костала не упоминался ни единым словом.

Информация о россказнях Костала, с одной стороны, быстро дошла до полицейских, а с другой — стала достоянием тюремного сообщества. Его авторитетные руководители приняли решение провести «суд» на Аткинсоном. Хотя тот отрицал свою вину в убийстве Дон Каданс и утверждал, что в момент расправы находился на первом этаже дома, его крепко побили. Крепко — это значит ногами по голове и животу. Актинсон во время расправы громко кричал, и тюремщики, услышав вопли, пришли ему на помощь.

В результате получился довольно любопытный казус — в больницу хотел попасть Фрэнк Костал, а отправился туда — Майкл Аткинсон, причём вынужденно. Такая вот, понимаешь ли, загогулина (копирайт первого Президента Российской Федерации)…

Кто-то может спросить, к чему сей пафосный спич о мрачных тюремных буднях пенсильванских арестантов? Неприятность, приключившаяся с Аткинсоном, имела довольно неожиданные для окружной прокуратуры последствия. Майкл, полежав в больничке и переосмыслив предстоящее ему тюремное «дао», в третьей декаде апреля неожиданно выдал новый вариант событий июля 1978 года. Его можно условно называть «версией № 4».

Согласно этой версии, Аткинсон не убивал никого из Кадансов и в доме, ставшем местом преступления, никогда не был. При этом Майкл настаивал на том, что история про покупку наркосодержащих препаратов на сумму 105$ правдива от первого слова до последнего, но… с некоторой поправкой. Таблетки спустила в унитаз не Кэти Каданс, а 28-летняя Кэти Ло (Kathy Laux), племянница Фрэнка Костала. Имена у них общие, и потому Майкл их перепутал — так он объяснил детективам рождение новой версии. После такой редакторской правки схватились за голову все — и люди из офиса окружного прокурора, и детективы, занятые работой по этому делу.

С Аткинсоном была проведена соответствующая работа, память его улучшилась и… он вернулся к «версии № 3».

Разумеется, такому везунчику, как Майкл Аткинсон, не могло не повезти с адвокатом. Поскольку денег у хронического нищеброда не было ни цента, суд назначил ему бесплатного защитника. И какого! Защищать негодяя надлежало Джорджу Микачионе (George Micacchione), редкостной сволочи даже по меркам американской адвокатуры. Весной 1980 года Джордж переживал далеко не лучшие деньки своей далеко не беспорочной жизни. Сначала одна из его подзащитных обвинила адвоката в сексуальных домогательствах, через пару недель другая заявила об обмане доверия и присвоении денег, вскоре третий клиент подал в Адвокатскую палату жалобу на махинации Микачионе с его залогом.

Дело быстро разрослось и дошло до дисциплинарного суда Адвокатской палаты штата. Микачионе грозило аннулирование лицензии и путешествие в уголовный суд с неиллюзорной вероятностью на несколько лет «присесть» на шконку.

Майкл Аткинсон специально был вызван к судье, и ему было предложено отказаться от услуг Микачионе, но… Майкл неожиданно заупрямился и завил, что доволен работой защитника. В общем, от адвоката он не отказался, а Микачионе, соответственно, не отказался от него. Видимо, в благодарность клиенту за преданность Джордж защищал Майка на удивление ревностно и инициативно.

Первоначально предполагалось, что Майкл Аткинсон и Фрэнк Костал будут судимы за убийство Кэти и Дон Каданс в ходе единого процесса, однако в начале сентября от этой идеи пришлось отказаться. Причиной тому послужило бегство Костала из окружной тюрьмы, совершённое утром в субботу 31 августа 1980 года. Побег стал возможен ввиду очевидной небрежности конвоя. Дело заключалось в том, что по вечерам узники входили в камеры и захлопывали двери самостоятельно, причём конвой даже не проверял добросовестность узников. Вечером 30 августа Костал и его сокамерник оставили дверь незапертой, а утром, дождавшись пересменки конвоя, выскочили в коридор. Они рассчитывали уйти незамеченными, и сокамернику Костала это удалось, однако бородатый увалень был замечен, и за ним погнался Клиффорд Поллок (Clifford Pollock), один из сотрудников службы шерифа. Поллок догнал Костала, но тот не только не отказался от своего преступного намерения, но даже вступил с конвоиром в борьбу и одолел его! Поллок, к счастью, остался жив, но сам факт применения силы в отношении охранника, находившегося при исполнении служебных обязанностей, автоматически превращал случившееся в тяжкое преступление.

Джордж Микачионе. Молод, красив и талантлив… правда, немного шельмец, но разве кто-нибудь когда-нибудь где-нибудь встречал честного адвоката?

Служба шерифа немедленно приступила к поиску беглецов, и уже в 15 часов всё того же 31 августа Костал был задержан патрулём с собакой и водворён обратно в окружную тюрьму.

Побег его наделал много шума, и Джордж Микачионе ходатайствовал о рассмотрении обвинений в отношении Аткинсона и Костала на разных процессах. Логика адвоката выглядела простой и вполне здравой — Фрэнк Костал своим побегом и нападением на Клиффорда Поллока создал себе репутацию настолько «отбитого» придурка, что пребывание с ним на одной скамье подсудимых грозило напарнику автоматическим осуждением. Судья, кстати, ходатайство это удовлетворил, посчитав опасения Микачионе вполне оправданными.

Процесс по обвинению Майкла Аткинсона в убийстве Кэтлин и Дон Каданс открылся 25 сентября 1980 года. Расправа над Кэтлин квалифицировалась окружной прокуратурой как «убийство первой степени», а убийство маленькой Дон — как «третьей». Это означало, что, по мнению прокурора, девочка была убита вынужденно [как опасный свидетель], и изначально лишение её жизни Аткинсоном не планировалось.

Джордж Микачионе в самом начале процесса потребовал прекращения судебного преследования и снятия всех обвинений, указав на серьёзные процессуальные нарушения, допущенные правоохранительными органами. Так, например, по уголовному закону штата Пенсильвания обвинение должно быть предъявлено в течение 6 часов с момента ареста, в случае же с Аткинсоном это произошло спустя 41 час. Кроме того, обвинение должно предъявляться на территории того округа, где совершён арест, между тем, Актинсон был перевезён из одного округа в другой, что позволило «законникам» оказывать на него психофизическое воздействие, не опасаясь того, что их остановит «чужой» прокурор. Разумеется, это ходатайство было отклонено, а допущенные полицией процессуальные нарушения были квалифицированы как «малозначительные».

На суде в качестве свидетеля обвинения появился Лоуренс Каданс, и явление его произвело весьма двойственное впечатление. Он не смог назвать даты рождения убитой жены и дочери, а когда Микачионе, устав от его мычания, попросил «просто сказать, сколько вашей жене было лет», Ларри ответил, что «совсем запутался» и… замолк. После этого Каданс погряз в рассказе о событиях 11 июля 1978 года и прямо в суде назвал два разных маршрута, которым ехал в день убийства на работу. Когда адвокат подсудимого указал ему на очевидное противоречие и попросил внести ясность, как всё-таки он добирался до работы, у Каданса пропал голос. Судья подумал, что тот кривляется и тянет время, а потому пригрозил Кадансу штрафом за неуважение к суду. Эта угроза вообще повергла Лоуренса в панику, и он окончательно впал в ступор. Потребовалось вмешательство главного обвинителя и некоторое время на то, чтобы Лоуренс выпил воды, успокоился и немного восстановил способность говорить.

Свистя и шипя, как скороварка, Ларри продолжил отвечать на вопросы Микачионе и наговорил ещё немало чудного. Так, например, он сделал примечательное признание о том, что хотя не имел своего пистолета, тем не менее, хранил в доме патроны 22-го калибра. Другое весьма странное заявление Лоуренса Каданса касалось колец его жены, которые он якобы обнаружил на полу спальни, поднял и положил в стакан на тумбочке. Однако никакого стакана в спальне, ставшей местом расправы, не было — это стало ясно из внимательного изучения почти сотни фотографий, сделанным сотрудниками полиции в доме Каданс. Причём понятно было, что полицейские не могли пропустить кольца при осмотре места совершения преступления. Откуда они появились, выяснить так и не удалось…

Микачионе в роли защитника Аткинсона оказался на удивление хорош! Судя по всему, он действительно хотел помочь подсудимому. Он энергично допрашивал Ларри Каданса и довольно успешно противостоял «Слиму» Уильямсу, доказывая тому, что сделка по покупке револьвера с трещиной в стволе состоялась в июне, а не в июле 1978 года [то есть до двойного убийства в доме Каданс]. Чернокожий преступник, будучи свидетелем обвинения, разумеется, настаивал на той версии событий, которая поддерживала линию обвинения. Микачионе отчаянно разругался со «Слимом» Уильямсом, который не позволил адвокату себя запутать и в целом дал те показания, в которых нуждалось обвинение. Тогда Микачионе принялся доказывать, что пистолет с трещиной был непригоден к стрельбе, и даже процитировал «Слима», заявившего, что не стал бы стрелять из такого оружия, даже если бы ему пообещали заплатить 1 тыс. $. Надо сказать, что Уильямс и тут отлично поддержал линию обвинения, вполне логично возразив, что трещина могла образоваться как раз по причине стрельбы.

В общем, запутать Уильямса адвокат не смог, но следовало признать, что он старался это сделать изо всех сил. Гораздо лучше Микачионе «отбил» показания тюремного осведомителя Деннис Воган (Dennis Vogan), который рассказал суду о том, что Аткинсон якобы признавался ему в убийстве Кэтлин и Дон Каданс ещё в январе 1980 года, то есть до того момента, как Аткинсон сделал первое признание детективу Чарльзу Абрахаму. Микачионе сначала показал присяжным внутреннюю нелогичность рассказа Вогана, а затем очень удачно использовал показания Джейн Гарсиа [упоминавшейся выше медсестры, пытавшейся лечить у Костала свою дочь инвалида], которая утверждала, будто Костал признавался ей в убийстве Каданс. Напомним, что вплоть до начала сентября расследование в отношении Аткинсона и Костала представляло собой единый массив документов, а потому Микачионе хорошо ориентировался в обвинительном материале.

В общем, Джозеф Микачионе буквально раздавил 33-летнего дурачка Вогана, который испытывал явные когнитивные проблемы и едва был способен формулировать даже простейшие мысли. Следившие за процессом журналисты отметили, что Воган, оттарабанив заранее заученный текст, далее ограничивался лишь бессвязным мычанием. Судя по всему, он не понимал толком, что ему говорит адвокат.

В общем, Джозеф Микачионе показал себя на этом процессе на удивление хорошо. Но это не помогло его клиенту. 16 октября 1980 года присяжные признали Майкла Аткинсона виновным по всем пунктам обвинениям. Через неделю судья огласил приговор — пожизненное заключение за убийство Кэтлин Каданс и тюремный срок от 10 до 20 лет за убийство Дон Каданс.

Судебный процесс по обвинению Фрэнка Костала в двойному убийстве в доме Каданс открылся 12 января 1981 года. Адвокаты Роберт Барлетта (Robert T. Barletta) и Гарри Фоллс (Harry O. Falls) предлагали досудебное признание вины и сделку с Правосудием. Они считали, что Костал не должен получить высшую меру наказания, но окружной прокурор отверг такой вариант, настаивая на том, что обвиняемый должен признать вину в полном объёме и не выдвигать никаких встречных условий. В самом начале процесса защита вполне ожидаемо ходатайствовала о переносе суда в другой округ и вполне ожидаемо получила отказ.

Подсудимый выбрал довольно своеобразную тактику поведения. Он не отказался от дачи показаний, но вины при этом не признал, заявив, что его рассудок перегружен «воспоминаниями» о всевозможных убийствах, но вряд ли эти «воспоминания» имели место в реальной жизни. Кроме того, защита максимально акцентировала внимание на «физиологической аномалии», присущей подсудимому, но тема эта вопреки ожиданиям никак не «выстрелила», поскольку сторона обвинения без колебаний назвала Костала «гомосексуалистом» и не стала углубляться в разного рода анатомические детали.

Перед процессом адвокаты привели Фрэнка в более или менее Божеский вид — его постригли, сбрили бороду, нарядили в подержанный костюм. До благообразного джентльмена, конечно же, оставалось ещё далеко, но выглядеть он стал не в пример приличнее.

Как несложно догадаться, главным свидетелем обвинения на процессе стал Майкл Аткинсон. Ему также придали человеческий облик, купив галстук за 1,5$ и пиджак за 6$. Перед началом слушаний Аткинсон заявил, что хотел бы, чтобы ему придали «положительную мотивацию». Окружной прокурор разрешил купить главному свидетелю обвинения подержанный радиоприёмник за 7$ — такая мотивация вполне Аткинсона устроила.

Все упомянутые выше детали [имеется в виду покупка пиджака, брюк, галстука и радиоприёмника] стали известны во время перекрёстного допроса Аткинсона в суде.

Фрэнк Костал по прибытии в суд в январе 1981 года.

Сторона обвинения сделала упор на антисоциальном поведении Костала, который якобы стремился сталь «вторым Чарльзом Мэнсоном». На процессе было допрошено большое количество юношей и молодых людей, свидетельствовавших о пропаганде Косталом «сатанинского культа», о проводившейся им на местном кладбище, на могиле умершей в 1888 году колдуньи, некоей «чёрной мессы», об употреблении наркотиков и склонении молодых мужчин к однополому сексу.

Один из свидетелей обвинения — 18-летний Кевин Дилэйни (Kevin Delaney) — рассказал, что Костал описывал ему в деталях человеческое жертвоприношение, в ходе которого жертве было нанесено 17 ударов ножом. По словам свидетеля, Костал якобы принимал в нём участие, правда никакой конкретики о месте и времени не сообщил. Другой ценный свидетель — 20-летний Стив Хэммонд (Steve Hammond) — поведал суду о том, что Костал грозил телепортировать его душу в подземелье и там насиловать вечно. Такие россказни сгодились, быть может, для судилища «по делам Веры» в XV или XVI столетии, но для последней четверти XX века они звучали, конечно же, совершенно дико и неуместно.

Майкл Аткинсон, уже осуждённый за участие в убийстве Кэтлин и Дон Каданс, выходит из здания окружного суда после дачи показаний на процессе Фрэнка Костала.

Многочисленные детали, сообщённые суду юношами и молодыми мужчинами, не имели ни малейшего отношения к убийству Кэтлин и Дон Каданс, однако сторона обвинения уделила их обсуждению и смакованию очень большое внимание. Фактически рассуждения на перечисленные выше темы продолжались большую часть судебного процесса. Метаморфоза эта представляется удивительной, принимая во внимание то обстоятельство, что изначально уклон Фрэнка Костала в сторону сатанизма вообще никого из следственной группы не интересовал. В этой связи достаточно упомянуть то, что книги по сатанизму и различные атрибуты, связанные с этим культом, прокуратура поначалу разрешила вывезти из квартиры Костала и продать как хлам — то есть эти предметы никто не посчитал уликами! Лишь по прошествии нескольких недель один из детективов отправился к старьёвщику и выкупил 2 коробки с вещами Костала… Просто караул!

Разумеется, не обошлось без свидетелей обвинения из числа тюремных сидельцев. Майкл Аткинсон был упомянут чуть выше, но он стал не единственным из их числа. Адвокаты Фрэнка Костала вполне обоснованно указывали на то, что подобный контингент должен расцениваться как ненадёжный и не внушающий доверия по очень простой причине — люди, находящиеся в местах лишения свободы, полностью зависимы от тюремной администрации и потому несвободны в своих показаниях.

Во время допроса Фрэнка Костала ему был задан вопрос о том, по какой причине Майкл Аткинсон мог бы его оговорить. Костал объяснил ненависть своего бывшего друга тем, что перед самым бегством из Пенсильвании в сентябре 1978 года Аткинсон попросил его, Фрэнка Костала, об одолжении — он хотел оставить ему на попечение одного из своих сыновей. Напомним, что убегая от полицейского патруля, Аткинсон схватил для чего-то сына и метался по улицам Нью-Кастла, держа его на руках. Костал, услыхав такое дикое предложение, разумеется, отказался. Он вполне здраво объяснил своему дружку, что никогда не имел детей и не умеет с ними обращаться, а кроме того, как он — 50-летний бородатый мужик [пусть и с вагиной, но кто об этом знает?!] — объяснит появление маленького мальчика соседям и знакомым?! Аткинсон был взбешён ответом Костала, который он расценил как предательство. Он заявил, что не простит ему отказа в помощи и обязательно отомстит. По прошествии полутора лет — в феврале 1980 года — злопамятный дружок слово сдержал.

В своих заключительных речах адвокаты справедливо указали на то, что обвинение не представило ни одной вещественной улики, доказывающей присутствие Фрэнка Костала на месте совершения двойного убийства, сам подсудимый вину не признал и вся доказательная база прокуратуры построена на рассказах Майкла Аткинсона и нескольких тюремных осведомителей. Причём показания этих свидетелей вступали в явные противоречия по многим пунктам и доверия не заслуживали. Защита просила суд оправдать обвиняемого полностью…

Зарисовки одного из газетных художников, сделанные во время процесса по обвинению Фрэнка Костала в двойном убийстве в доме Каданс. Слева: выступает главный обвинитель — окружной прокурор Донован Уилльямс. Справа: обвиняемый Фэнк Костал даёт показания в собственную защиту.

26 января 1981 года присяжные удалились на совещание и возвратились с готовым вердиктом через 3,5 часа, что свидетельствовало об отсутствии серьёзных противоречий внутри жюри. Костал был признан виновным в двух убийствах «первой степени» и не заслуживающим снисхождения. Приговор следовало признать вполне ожидаемым — два пожизненных заключения.

Минул год и… окружной прокурор призвал к ответу Лоуренса Каданса.

Доказательная база ничем особенно не обогатилась — всё строилось на версии Майкла Аткинсона, точнее, его «версии № 3». Ну, в самом деле, двоих героев этой истории уже посадили, почему бы не посадить третьего?!

Судебный процесс по обвинению Лоуренса Каданса в убийстве жены и дочери открылся 11 января 1982 года. Имелась интересная деталь, сразу наводившая на определённые размышления всякого, что пытался разобраться в этом деле. Донован Уилльямс, окружной прокурор округа Лоуренс, являвшийся обвинителем на процесса Майкла Аткинсона и Фрэнка Костала, двумя месяцами ранее проиграл выборы, и его кресло занял новый человек — Уилльям Панелла (William Panella). Тот великодушно предложил Уилльямсу закончить «дело всей жизни» и провести суд над Ларри Кадансом, дескать, уйдёшь на заслуженный отдых с чувством честно выполненного долга, да и деньжат подзаработаешь! Новый прокурор предложил Дону Уилльямсу за поддержку обвинения в суде 10 тыс.$ — это были очень хорошие деньги по меркам 1982 года.

Так вот Донован Уилльямс более чем щедрое и великодушное предложение отклонил. Его нежелание идти в суд настораживало…

Суд этот не представляет для нас ни малейшего интереса — в отношении доказательной базы он полностью базировался на том материале, что был собран для процессов Аткинсона и Костала. Но в ходе этого суда впервые — очень странно, что только сейчас! — встал вопрос об адекватности и когнитивных способностях Майкла Аткинсона. Во время перекрёстного допроса последнего адвокат подсудимого Норман Левин (Norman Levine) решил противопоставить слова Аткинсона словам самого же Аткинсона. Он сунул под нос «важнейшему свидетелю» обвинения дословные выписки из его заявлений с изложением «версий № № 1, 2,3,4» и попросил объяснить, где именно тот говорит «истинную правду». И тут выяснилось поразительное — оказалось, что Аткинсон не способен понимать написанное! Поначалу даже показалось, что он не умеет читать, но нет, читать он умел, что и продемонстрировал, прочитав почти внятно абзац… Но передать смысл прочитанного не смог! Потрясённый Левин закричал на него: «Тупица! Психопатический лжец!» («Dullwitted! Psychopathic liar!»), за что и получил моментально замечание от судьи.

Лоуренс Каданс во время суда в январе 1982 года.

Вопрос об оскорблении свидетеля, кстати, сторона обвинения постаралась максимально раздуть, ибо выглядеть обиженной стороной в суде очень выгодно. История могла бы получить крайне нежелательное для адвоката Левина продолжение, но спасло его то, что предыдущий адвокат Лоуренса Каданса — Лу Померико (Lou Pomerico) — был снят накануне процесса из-за вскрывшегося конфликта интересов, и снимать второго адвоката, причём во время суда, ни один разумный судья не позволил бы.

Так что Норман Левин остался на своём месте и довёл судебный процесс до его логического завершения. Лоурнес Каданс был полностью оправдан… Присяжные поняли, что нельзя осуждать человека на основании рассказов каких-то «мутных» личностей из тюрьмы штата и притом без представления каких-либо вещественных улик. Так можно про любого человека рассказать самые вздорные анекдоты… тюремных камер не хватит всех пересажать!

Что последовало далее?

Майкл Аткинсон, напомним, обвинялся также в убийстве Рози Пац, пожилой женщины, имевшей несчастье оказаться соседкой этого морального урода в Эллвуд-сити. Судебный процесс состоялся летом 1982 года, и обвиняемый получил второй пожизненный срок. Обвинительная база была хороша — шансов отбиться негодяй практически не имел. И не отбился.

Каждый из героев и антигероев этой мрачной и бестолковой истории продолжал жить своей жизнью. Фрэнк Костал скончался в декабре 1990 года в тюрьме в возрасте 71 года.

Майкл Аткинсон скончался в тюрьме в 2013 году, ему едва исполнилось 63 года.

Джеймс Антониотти, также упоминавшийся в этом очерке, умер чуть ранее — в 2010 году.

Лоуренс Каданс в апреле 1984 года женился вторично, в браке были рождены 4 детей. Лоуренс умер в сентябре 2020 года от covid-19 в возрасте 71 года.

Получило некоторое развитие расследование двойного убийства Беверли Уизерс и Мелани Гаргач, произошедшего в ноябре 1975 года. Преступление это, напомним, весьма напоминало расправу над Кэтлин и Дон Каданс — его жертвами стали 37-летняя няня и 4-летняя девочка — причём в качестве орудия убийства было использовано огнестрельное оружие [пистолет или ружьё] 22-го калибра. Выяснилось, что Аткинсон и Костал были знакомы с Беверли Уизерс. Цепочка была довольно длинной — один из молодых парней из их компании сожительствовал с племянницей Беверли Уизерс — но ввиду небольшого размера Нью-Кастла не вызывало сомнений, что и Аткинсон, и Костал хорошо знали саму Беверли.

Это было интересное открытие, однако дело этим не ограничилось. В 2007 году, уже после широчайшего внедрения в следственную практику молекулярно-генетических методик исследования улик, родственники убитой 4-летней Мелани Гаргач направили в правоохранительные органы штата Пенсильвания запросы на повторное изучение улик, зафиксированных расследованием 1975 года.

И к немалому для себя изумлению они узнали, что соответствующие исследования улик уже проведены, и они принесли определённые результаты. Имена убийц в 2007 году были известны — это были хорошо знакомый Майкл Аткинсон и Рэймонд Таннер (Raymond Tanner). Последний не упоминался в настоящем очерке — этот парень являлся членом многочисленной группы Фрэнка Костала, проводил много времени среди его дружков и частенько «зависал» в квартире последнего. Он покончил с собою в 1982 году. Вдова Рэймонда уже в XXI столетии сообщила полиции, что помнит, как тот возвратился домой в ноябре 1975 года в окровавленной одежде и долгое время её стирал, надеясь удалить кровавые пятна. Он ни единым словом не обмолвился об их происхождении, а сама женщина не считала возможным его спрашивать. Такие вот высокие отношения у людей…

Правоохранительные органы Пенсильвании знают убийц Беверли Уизерс и Мелани Гаргач, но поскольку суд по этому делу не состоялся и признательные показания преступников не были официально закреплены, дело считается нераскрытым.

Фрэнк Костал. Фотография сделана 31 января 1980 года, на ней арестованному 51 год. Смотришь на это лицо и отчего-то вспоминаешь эпиграмму Гафта: «Не век — полвека прожито! Ты посмотри на рожу-то…» Воистину!

«Дело Каданс» представляется автору исключительно интересным. Если задуматься, то в нём практически нет нормальных героев, или, скажем мягче, положительных героев. Если таковые и есть, то их число не превышает количества пальцев на руках опытного плотника [необходимое пояснение автора: опытный плотник — это такой плотник, который может показать обеими руками значение числа «пи» с точностью до третьего знака, не загибая пальцев.] Ну в самом деле, вы только задумайтесь на секундочку — в этой истории морально-нравственными уродами являются все или почти все действующие лица, это сплошь дегенераты — либо явно выраженные, либо прикрытые «маской нормальности». И полицейские, выбивавшие признания угрозами убийства… и сами подозреваемые… и всякие разные свидетели… и даже бедолага Ларри Каданс, неспособный припомнить возраст жены.

В этом месте, кстати, автор считает необходимым подчеркнуть, что очень многие детали я посчитал целесообразным вынести «за скобки» и ничего о них не говорить, дабы не перегружать внимание читателя. Так, например, я не упоминал о том, что ордер на первый арест Фрэнка Костала содержал грубейшую с процессуальной точки зрения ошибку — в нём содержалось обвинение в убийстве Кэтлин Каданс и ничего не говорилось о маленькой Дон… О девочке сотрудники окружной прокуратуры просто позабыли! Потом вспомнили, конечно же, переписали мотивировочную часть и оформили новый ордер, но само отношение к делу… Каково!

Поразительная история с поразительнейшими персонажами. Автору как жителю России кажется совершенно невероятным тот факт, что Майкла Аткинсона так никто и не подверг психолого-психиатрической экспертизе. На его «признательных показаниях» были построены 3 судебных процесса — против самого Аткинсона, Фрэнка Костала и Лоуренса Каданса — и никому в голову не пришла довольно очевидная мысль: хорошо бы проверить на вменяемость нашего рассказчика! Может, у него там «под кастрюлей» что-то не то бульонится?!

Ну, зачем? Парень «колется» в убийствах, хватай стил, давай записывай, сейчас всех пересажаем!

Вы знаете, если бы в Советском Союзе в 1980-м году человек давал признательные показания в двойном убийстве и называл бы подельников так, как это делал Аткинсон, то такой персонаж заехал бы в Институт Сербского по меньшей мере на полтора месяца. А скорее всего, на гораздо больший срок, поскольку экспертизу могли бы поручить разным группам экспертов. При этом автор ни в коем случае не пытается сейчас обелить советскую систему психиатрической экспертизы по уголовным делам — она была коррумпирована и политически ангажирована — но то, что в Пенсильвании отдельно взятый уголовник, неспособный понять собственные же признательные показания, отправлял «на нары» людей без единой физической улики — это, конечно же, совершенно ненормально. Правоохранительная работа не может и не должна строиться на россказнях наркоманов, психопатов и разного рода неадекватов.

«Дело Каданс» представляется и ныне весьма неоднозначным. Его можно изучать в юридических ВУЗах в рамках курса «практика доказывания в уголовном процессе» [автор сразу же приносит извинение за то, что данное словосочетание является некорректным, и в различных ВУЗах такой курс может называться по-разному]. С одной стороны, нельзя не признавать того, что получение информации от заключённых в местах лишения свободы имеет очень большое значение при расследовании преступлений. Глупо пренебрегать подобным источником очень важных для правоохранительных органов сведений. Но, с другой стороны, допустимость подобных сведений в уголовном судопроизводстве рождает множество фундаментальных вопросов. Причём их объективно настолько много и они так запутанны, что исследование допустимости такого рода доказательств вполне может потянуть на полновесную кандидатскую диссертацию.

Любые свидетельские показания арестованных и осуждённых уголовников будут неизбежно порождать подозрения в скрытой полицейской провокации и фабрикации доказательств. В «деле Каданс» американское Правосудие зашло очень далеко — на признаниях неадекватного психопата Майкла Аткинсона были построены судебные процессы в лучших традициях советского 1937-го года. И ведь никого не смутила принципиальная непроверяемость того, что болтал Аткинсон — никаких вещественных улик… никаких объективных подтверждений сделанных заявителем утверждений… просто голословное повествование о том, как он был на месте совершения преступления и что-то там видел и слышал. И всё!

Человек отправился «на пожизненное» и пожелал утащить за собой ещё несколько друзей или врагов. Разве можно такому парню не поверить, правда?!