Я лежала на диване в безразмерной толстовке, которую Ноа одолжил мне. Не в силах ни есть, ни пить, я просто лежала неподвижно. Нечувствительная ко всему, как и обещала себе. Мама пыталась заставить меня рассказать, что случилось, когда мы вернулись домой, но я лишь ушла в свою комнату и легла на кровать. Ждать. Чего именно — я и сама не знала.

Сон всё не шел, поэтому в конце концов я поднялась по лестнице и легла на диван. Где и находилась с тех пор. Ноа сидел у моих ног с обеспокоенным видом, массируя их, как когда-то делал папа, когда я болела. Мама была на кухне, готовила на ужин что-то, что смутно пахло чем-то вкусным, но что я всё равно не смогла бы съесть.

Мне должно было быть больно, но я ничего не чувствовала. Ничто не казалось радостным, но и грустным тоже не казалось. Всё просто было.

В дверь позвонили, напугав и Ноа, и маму, но я едва моргнула, не в силах сбежать из тюрьмы, в которую превратился мой разум. Я была потеряна, но мне было всё равно. Ноа поднялся с дивана, бросив на меня взгляд, и поплелся к двери. Я следила за ним глазами, теснее подсовывая руку под голову и сворачиваясь в клубок поменьше.

Я услышала скрип, когда он распахнул дверь.

— Что тебе нужно?

— Джейн дома? — спросил Гриффин, и мое сердце должно было либо заныть по нему, либо разбиться, но я ничего не почувствовала. Или сделала вид, что ничего не почувствовала. Я продолжала лежать неподвижно на диване, даже когда моя мама выбежала из кухни, всё еще в кухонных рукавицах.

— Она не хочет тебя видеть, — резко ответил Ноа и захлопнул дверь прямо перед его носом.

— Что это было? — ахнула мама, выглядывая из-за угла.

— Видимо, ничего важного, — сказал Ноа и посмотрел на меня. Может быть, это всё-таки немного задело меня. Достаточно, чтобы одинокая слеза скатилась с моего носа.

— Это не ничего! — воскликнула мама. — Там был мужчина, который спрашивал твою сестру.

— Мужчина? Может быть, — загадочно ответил Ноа, возвращаясь на свое место на диване у моих ног. Я закрыла глаза и провалилась в пустоту.

На следующий день я чуть не опоздала в школу. Чуть не. В оцепенении я шла по оживленному коридору; ученики радостно приветствовали друг друга после выходных. Всего семь учебных дней — и начнутся каникулы в честь Дня благодарения. Семь дней, в течение которых мне придется прикладывать хоть какие-то усилия, прежде чем я смогу снова бездумно раствориться в небытии.

Поправив подол очередной плотной фиолетовой водолазки, я убедилась, что мои джинсы не слишком помялись, пока спускалась по лестнице. Кажется, несколько учеников поздоровались со мной, но я просто продолжала переставлять одну ногу впереди другой. Оказавшись в классе, я включила проектор и вывела на экран проект, к которому они должны были приступить. По счастливому стечению обстоятельств Дейтон сможет осуществить свой план со «случайной» загрузкой фотографий, который он задумал, и мне не придется читать много лекций и вести уроки. Они просто выберут тему по американской истории, а затем подготовят презентацию в понедельник и вторник перед каникулами на День благодарения.

Я устроилась в кресле, когда прозвенел звонок на первый урок. Ученики тихо вошли и заняли свои места. Мой рот шевелился, выдавая инструкции, но я чувствовала себя бесконечно далекой от этого мира. Лидия подняла руку — единственная ученица на первом уроке, которая обратилась непосредственно ко мне, — и спросила, всё ли со мной в порядке.

Натянув фальшивую улыбку, я кивнула и просто сказала, что сегодня утром немного устала. К этому времени я уже привыкла лгать, обнаружив, что на самом деле у меня это неплохо получается, так почему сейчас должно быть иначе? День тянулся монотонно, и я продолжала ничего не чувствовать.

До шестого урока, когда вошел Дейтон. Он болтал с Джексоном, а затем оба замолчали, как только увидели меня. Я смотрела на Дейтона, пытаясь понять, почему только сейчас он так сильно стал похож на Гриффина. Не раньше, а только сейчас. Возможно, дело было в сжатых челюстях?

После того как я объявила о проекте, я думала, что это будет обычный спокойный последний урок, как и все предыдущие. Вернувшись к своему столу, я села и тупо уставилась в экран компьютера. Класс разбился на группы по четыре человека, как и было сказано, и, конечно же, Дейтон и Джексон объединились с Марси и ее лучшей подругой Лили.

Несколько минут спустя на мою электронную почту пришло уведомление. Открыв его, я нахмурилась. Это было письмо от Дейтона.

Эй, мисс Б. У меня нет других способов связи с вами, поэтому я решил отправить это на вашу рабочую почту.

И это было всё. Листая вниз, я не могла удержаться и прикрыла рот рукой. Фотография за фотографией — Гриффин и я. На некоторых было ясно видно, кто на фото, тогда как другие были сняты с такого ракурса, что узнать можно было только Гриффина. Как Дейтону удалось сделать все эти снимки, я никогда не узнаю, но я не могла оторвать взгляд.

Именно на самой последней фотографии, которую он загрузил, я задержалась дольше всего. Я сидела на плечах Гриффина, празднуя нашу победу в конце водных боев. Его лицо так ярко светилось улыбкой, ямочки глубоко врезались в щеки. Его пальцы держали меня за бедра, и мы оба казались такими беззаботными. Я даже не заметила, как Дейтон сделал этот снимок, будучи слишком увлеченной празднованием.

Но я была странно благодарна ему за то, что он это сделал. Ни на одной другой фотографии Гриффин не был запечатлен так, как на этой. Это был тот мужчина, которому я обнажила свою душу. Не тот, который её разрушил. Быстро закрыв письмо, я оглядела класс, отчаянно ожидая звонка. Марси выглядела немного раздраженной, но снова в открытую флиртовала с Дейтоном, который казался весьма довольным собой.

Джексон даже прилагал некоторые усилия, флиртуя с Лили, хотя я могла лишь предположить, что это было от скуки и в силу обстоятельств. Мне потребовались все мои силы, чтобы не возвращаться мыслями к той фотографии, и когда наконец прозвенел звонок, я со слышимым облегчением выдохнула.

Наконец-то я могу пойти домой, где ничего не существует.

В тот день Ноа пошел в спортзал один.

И на следующий.

И на следующий.

Каждый день он возвращался и сообщал мне, что Гриффин спрашивал, где я и может ли он меня увидеть. Каждый раз Ноа отшивал его.

Затем в четверг, когда Ноа вернулся из спортзала, он сказал, что Гриффина там не было.

И на следующий день тоже.

Потом наступили выходные. В течение которых я снова не делала ничего, кроме как лежала на диване.

Понедельник пришел и ушел.

Наконец наступил вторник, и я глубоко вздохнула в предвкушении. Так близко к каникулам. Так близко к тому, чтобы не видеть Дейтона и делать всё возможное, чтобы избегать Нэнси по утрам и вечерам, хотя это было легко, так как это, казалось, было взаимным. Так близко к нескольким дням небытия.

Мне нравилось это ничто. Это оцепенение. Это было лучше, чем признать то, что произошло, и чувствовать, что я не значила абсолютно ничего для человека, который так быстро стал для меня всем. В этом-то и была проблема — как быстро всё развивалось. Я позволила чувствам взять верх, вместо того чтобы мыслить здраво.

Наблюдая за тем, как третья группа на моем пятом уроке представляет свой проект, я почувствовала, что пустая монотонность начинает брать верх над моей жизнью. И наконец это произошло. Лениво крутясь в кресле, мой взгляд блуждал к открытой двери класса, и я с грохотом опустила ноги на пол.

Мое сердце екнуло.

Может быть, это просто мои глаза сыграли со мной злую шутку, пока я смотрела на Гриффина. Но он стоял там. На нем были черные джоггеры и темно-зеленая рубашка, поверх которой была расстегнута серая куртка. Его руки были засунуты в карманы, и он смотрел на меня с болезненным выражением лица.

Я ненадолго отвела взгляд, надеясь, что это просто плод моего воображения, прежде чем снова посмотреть на дверной проем. Он всё еще был там, гладко выбритый. Его волосы тоже были коротко подстрижены, и он выглядел почти грустным.

Тихо поднявшись с кресла, я пошла вдоль стены класса к одинокой фигуре, стоявшей в тенях коридора. Мне стоило огромных усилий не расплакаться, когда я подошла к выходу.

Его глаза смотрели с надеждой, когда я остановилась перед ним.

А затем я взялась за ручку двери и молча закрыла её.

Так было лучше, даже если я почувствовала, как меня пронзила первая за долгое время капля боли. Моя грудь тяжело вздымалась, когда я прикусила губу.

Глядя на закрытую дверь, я сглотнула поток слез, которые были так близки к тому, чтобы пролиться. Слезы, которые напоминали мне о том, сколько боли и грусти я испытала в тот день, но также и о том, сколько радости. Но неважно, я только что предельно ясно дала понять, каковы мои намерения.

И всё же это не остановило агонию, когда я медленно побрела обратно к своему столу, моля о том, чтобы оцепенение вернулось.

Что наконец и произошло, когда наступил шестой урок, а Дейтон необычным образом отсутствовал. Никаких напоминаний о призрачной фигуре, появившейся у двери моего класса. Никаких напоминаний о боли, которая по какой-то причине всё еще так крепко сжимала мое сердце.