Я с удовольствием жевала чоу-мейн, постепенно ощущая всё большее умиротворение под потрескивание огня в камине рядом с нами. Гриффин был сегодня особенно милым, что удивляло, и я пыталась понять: был ли это спектакль для его семьи, общавшейся в столовой, или же он был искренне добр.

— АХ ТЫ МАЛЕНЬКАЯ СУЧКА! — внезапно завизжала Кара, заставив всю комнату замолчать, и мы с Гриффином одновременно подняли головы. Она бежала к нам, крепко сжимая что-то в руке. — Я так и знала. Нэнси так и знала. Мы все так и знали! Как ты могла?

Я нахмурилась, скользнув взглядом по тем немногим женщинам, что остались вокруг нас, и посмотрела на Гриффина.

— Как я могла что? — спросила я.

— Ты изменяешь Гриффину! — торжествующе закричала Кара. Нэнси встала со своего стула в столовой, а Дейтон резко обернулся с едой в руке, которую еще не успел съесть, и она плюхнулась обратно на его тарелку. Бабушка Гриффина изогнула одну бровь, сохранив абсолютно невозмутимое выражение лица. Три другие женщины в комнате склонили головы друг к другу и сделали вид, что игнорируют это представление.

— О чем ты говоришь? — в замешательстве спросила я. Гриффин спокойно отложил палочки для еды и нацепил на лицо стоическую маску.

— Я покопалась в твоей сумочке, пока ты наслаждалась временем с Гриффином. — Злобная ухмылка расплылась по ее губам, пока она проводила пальцем по тому, что держала в руке. Так, подождите. Она рылась в моих вещах и даже не пыталась скрыть этот факт.

— Ты не носишь с собой фотографию своего так называемого жениха, с которым ты здесь, вместо этого там какой-то другой парень! — Она подбежала к его бабушке и помахала перед ее лицом тем, в чем я внезапно узнала фотографию Ноа и меня. Бабушка, однако, лишь мельком взглянула на фото и вскинула брови, после чего перевела внимание обратно на меня.

— Кара. Отдай фотографию обратно Джейн. Сейчас же, — предупредил Гриффин; в его голосе звучала требовательность, когда он поднялся с дивана. Она резко повернула голову ко мне, ее глаза бешено сверкали, и она двинулась в нашу сторону.

— Ты даже не пытаешься это от него скрыть, — завопила Кара, ее истерика сбивала с толку так же сильно, как и ее враждебность ко мне, а затем легким движением запястья она бросила фотографию в огонь камина.

— НЕТ! — завизжала я, вскакивая с дивана, в то время как Гриффин сунул руку прямо в пламя. Он выхватил фотографию из ревущего жара, размахивая ею, чтобы сбить огонь. Края пленки обуглились, но я видела, что в остальном снимок цел. Гриффин растоптал упрямое пламя, лизавшее края фотографии, когда я подбежала к нему у каминной полки. Его брови сошлись на переносице, он разглядывал фото, и в его взгляде промелькнула интрига; он медлил, не отдавая ее. Казалось, что-то привлекло его внимание, хотя он уже видел эту фотографию раньше.

Мои руки дрожали, когда я выхватила обгоревший и слегка помятый снимок из его хватки, игнорируя его заминку.

— Как ты могла? — пробормотала я, пытаясь сдержать разочарование и гнев, которые ревели в моей голове и грозили заставить меня раскрыть наш маскарад. Гриффин отреагировал так быстро, что огонь даже не успел коснуться рукава его рубашки, но в очередной раз ему пришлось меня спасать.

Я повернулась к Каре; слезы ярости и горя беспрепятственно текли по моим щекам.

— КАК ТЫ МОГЛА?

— Как я могла? — переспросила она. — Как ты могла?

— Ты вообще удосужилась посмотреть в моей сумочке дальше, после того как нашла эту фотографию? Или ты пропустила фотографию моего отца, на которого мой брат похож как две капли воды? — Я ткнула пальцем в Ноа на фотографии. — Тебе вообще пришло в голову, что это может быть мой родственник? Тот, с кем Гриффин на самом деле знаком? Или ты и правда настолько невменяемая? — сорвалась я; мой здравый смысл, как и разговоры вокруг нас, улетучились, пока я надвигалась на нее.

— Эта фотография была сделана за два дня до того, как убили моего отца. Ее сделал мой папа на торжественном банкете, на котором мы присутствовали. Это фотография меня и моего брата. Мой папа в тот день получал награду. Эта фотография — одно из последних воспоминаний, которое у меня от него осталось, а ты просто бросила ее в огонь, как будто это мусор, — с болью в голосе выкрикнула я, и она потрясенно моргнула; ее лицо побледнело, когда она поняла, что теперь все в комнате смотрят на нее. И отнюдь не по-доброму.

— Гриффин, как она смеет... — начала она, но глаза Гриффина полыхнули яростью, и он оборвал ее.

— Как ты смеешь, — прорычал он. — Никогда, блядь, больше так с ней не разговаривай. И не смей, блядь, трогать ее вещи.

— Кара, успокойся, дорогая, — добавила его бабушка, но я не стала задерживаться. Мне нужно было уйти и побыть где-нибудь одной.

Одиночество было мне знакомо.

Я промчалась по коридору и свернула в нашу временную спальню, слезы снова грозили хлынуть из глаз. Но там было несколько детей, поэтому я быстро сунула фотографию в чемодан, развернулась на каблуках и побежала дальше по коридору. Взлетев по лестнице, я окинула взглядом гостиную, где пара мужчин постарше играли в бильярд. Одарив меня косым взглядом, они продолжили свою игру. «Драмы молодежи» — я почти слышала эти слова в своей голове, расхаживая взад-вперед. Не было ни одного места, куда я могла бы пойти, чтобы побыть в одиночестве.

И тут меня осенило: может быть, ванная. Я пересекла комнату, не обращая внимания на недоуменные взгляды, которые заслужила тем, что разговаривала сама с собой, и заперлась внутри. Рухнув на серый кафельный пол, я прислонилась головой и спиной к двери и дала волю чувствам. Я беззвучно выла в полотенце; горло саднило, глаза болели, а в душе образовалась пустота. Я чувствовала себя олицетворением мании. Всё в моей жизни рушилось так, что у меня не было слов, чтобы это описать.

Я сгорала от гнева. Меня обжигало разочарование. Мой отец был мертв, а эта незнакомка проявила неуважение к любой памяти о нем. Я не была одна, но каким-то образом чувствовала себя более одинокой, чем когда-либо. Человек, который научил меня быть смелой, как бороться, как постоять за себя, был убит. Исчез. Мертв. Он никогда не вернется домой, и я не могла смириться с тем, что именно он больше никогда не войдет в парадную дверь моего дома.

Самый сильный человек, которого я когда-либо знала, теперь был не более чем воспоминанием.

Моя спина содрогалась, прижимаясь к деревянной двери. Стекло душевой кабины напротив меня медленно запотевало. Даже зеркало над раковиной справа начало покрываться испариной от моих слез. Я больше не могла с этим справляться. С этими эмоциональными качелями.

С одиночеством.

С истощением.

С трусостью, которую я проявляла в последнее время.

— Ты глупая трусиха, Джейн, — прошептала я сама себе.

— Ты не трусиха, — тихо ответил глубокий голос из-за двери. Я закрыла глаза.

Гриффин.

— Кому, как не тебе, знать, что это так. Я цепенею каждый раз, когда оказываюсь в пугающей ситуации, или убегаю. Разве это не трусость? — тихо спросила я, давясь слезами, которые оставляли дорожки на моих щеках.

Ответа от него не последовало.

Я закрыла глаза и стукнулась затылком о дверной косяк.

Раз за разом, снова и снова.

Истощение исказило последний оставшийся во мне проблеск надежды. Этот непреодолимый груз потери тяжелым камнем рухнул мне на плечи. Потеря члена семьи. Потеря независимости. Потеря настоящей и абсолютной поддержки. Больше ничего и никого не было. Я перестала бороться с давлением, готовая пойти ко дну.

— Он научил меня всему. Он знал больше, чем я, и это всё равно не сохранило ему жизнь. Как я должна чувствовать себя в безопасности, если это не защитило его, а он был сильнее меня? Что мне делать без него? — наконец прошептала я, озвучив миру правду, которая чернила мою душу.

Я услышала тяжелый вздох, но ответа не последовало. Какое-то время было тихо, а затем в косяк глухо ударились.

— Идти дальше. Вот что ты должна делать. Потому что он бы не хотел, чтобы ты жила в страхе, — мягко сказал Гриффин, и я почувствовала, как безмолвные, горячие слезы снова хлынули по моим щекам.

— Но я больше не знаю как, — тихо призналась я. Настолько тихо, что сомневалась, услышал ли он меня вообще.

Но он пробормотал в ответ:

— Я тоже, Джейн. Я тоже.

Я просидела там, прислонившись к двери, довольно долго. Достаточно долго для того, чтобы приглушенный гул голосов, который я слышала снаружи, медленно затих. Достаточно долго для того, чтобы моя пятая точка полностью онемела от ледяного пола.

Сделав глубокий, успокаивающий вдох, я встала и приоткрыла дверь. Выглянув, я увидела Гриффина: он сидел, прислонившись к стене рядом с косяком, из-за которого я выглядывала. Его взгляд был пустым, он был потерян в мире, который, вероятно, привел бы в ужас любого. Его колени были плотно прижаты к груди, а глаза не моргали. Ни один мускул не дрогнул на его теле. Пальцы были сплетены на голенях; я никогда не видела, чтобы кто-то выглядел таким потерянным.

На диване развалились двое мужчин; у обоих были закрыты глаза, а головы откинуты назад. Изо рта вырывался легкий храп. Они спали. Прокравшись в довольно пустую и теперь практически темную комнату, я подползла к Гриффину и наклонила голову. Он даже не дернулся, словно вообще не замечал, что я перед ним, хотя в конце концов он всё же очень медленно моргнул один раз. В остальном ничто в его стеклянном взгляде не изменилось. Он был в ловушке мира страданий, ясно написанных на его напряженном лице. Его челюсти были крепко сжаты, лунный свет, льющийся из окна, отбрасывал глубокие тени на каждую резкую линию его кожи.

Я потянулась вперед и провела пальцами по его губам. Легко. Он не пошевелился ни на дюйм.

— Гриффин? — прошептала я и положила руку ему на предплечье.

Внезапно он резко повернул голову в мою сторону, стеклянное выражение исчезло из его глаз, и он несколько раз быстро моргнул. Его лицо исказилось в секундной панике, прежде чем он сделал вдох и откинул голову на стену.

— Давай уедем отсюда, — пробормотал он.

— Звучит неплохо, — тихо согласилась я, и он поднялся с пола.

Рука Гриффина обхватила мое запястье, и он повел меня вниз по лестнице и сразу на улицу. Мои сабо впитали немного снега, пока он тащил нас к своему пикапу. Он резко распахнул пассажирскую дверь; от него исходила неожиданная злоба. Я быстро забралась внутрь, и он захлопнул за мной дверь. Через полминуты он уже сидел на водительском сиденье и гнал машину по дороге.

С виду он казался спокойным, но то, как его пальцы вцепились в руль, говорило об обратном. Между нами не было произнесено ни слова, пока он мчал нас в неизвестном направлении. Куда-то далеко от того безумия, которым была его семья. Неудивительно, что он так отчаянно жаждал покоя во время семейной встречи. Я бы тоже сделала что угодно, лишь бы выбраться оттуда.

— Извини, что мое присутствие здесь было таким ужасным, — тихо сказала я, когда пикап сбавил скорость. Единственным признаком того, что он меня услышал, стали сжатые челюсти. Он свернул с дороги, и дальний свет фар запрыгал по чему-то, что, скорее всего, было грунтовой дорогой, когда не было покрыто снегом.

Петляя сквозь причудливые тени, отбрасываемые призрачными, заснеженными деревьями, Гриффин без предупреждения ударил по тормозам. Нос пикапа дернулся, когда мы остановились на самом краю обрыва. Я смотрела поверх капота на красивое озеро, лунная дорожка искрилась на ледяной воде, пока проплывающие облака не скрыли её из виду.

— Можно было бы подумать, что присутствие незнакомого человека немного умерит это сумасшествие, — пробормотал он, и я усмехнулась.

— Стало хоть каплю лучше?

— Стало по-другому, это уж точно. — Натянутый смешок вырвался из его груди, и он внезапно распахнул дверь.

— Ты куда? — в шоке вскрикнула я.

— Мне нужно проветрить голову, — пробормотал он и закрыл за собой дверь. Я откинулась на спинку сиденья, наблюдая, как он встал перед фарами, ухватился за рубашку и стянул ее через голову. Ошеломленная, я уставилась на него, а затем сделала долгий, восхищенный вдох при неожиданном виде этого зрелища. Сложные монохромные татуировки рукавами покрывали обе его руки и плотно застилали огромные грудные мышцы. Ниже, на правом боку, красовался крупный рисунок на ребрах, а когда он отвернулся, я увидела замысловатый узор черепа, занимавший почетное место между лопатками. Когда он двигался, языки пламени, выгравированные на его спине, танцевали в такт мышцам.

Но там также был выпуклый след, который змеей обвивал его правую руку. Мне потребовалось мгновение, чтобы понять, что среди всей красоты его татуировок скрывался незваный гость — изуродованный шрам, похожий на след от веревки или цепи, прожегшей кожу.

Осознание накрыло меня, когда я изучала шрам. Эта навсегда изуродованная кожа была причиной, по которой он всегда носил худи в спортзале. Мой разум не мог постичь, кто или что могло причинить такую травму, и каково это — знать, что она никогда не исчезнет. Пока я размышляла об этом, до меня дошло, что он расстегнул брюки и скинул ботинки, оставшись только в белых боксерах. А затем он мелькнул в свете фар, бросился вперед и прыгнул с обрыва.

Распахнув дверь, я закричала в ночную темноту.

— Гриффин! — Выскочив из пикапа, я захлопнула за собой дверь. Сделав менее полудюжины шагов, я остановилась на краю обрыва, ничего не слыша снизу и боясь того, что могу увидеть.