Я уже лежала на узкой кровати, укрытая тонкой простынёй, а Алехандро всё стоял у окна, безмолвно глядя на чёрное мексиканское небо. Даже не скажу, что волновало меня сильнее: то, что мой хищник никак не мог отпустить свои тягостные мысли, или то, что этой ночью нам предстояло спать вместе в одной постели, в глухой лачуге на безлюдном острове у берегов Мексиканского залива, где, кроме нас двоих, не было ни единой живой души.

В каком-то странном, сумасшедшем смысле моя мечта сбылась. Мне хотелось именно такого уединения. И пусть мы были не в пятизвёздочном отеле в Акапулько, а в покосившейся хижине, где вместо омаров на ужин подавали унылый рис с консервированной сардиной, — в глубине души я всё равно была счастлива. Счастлива и трепетно восторженно взволнована.

И всё же этот восторг имел горький привкус. Даже мне было тяжело отогнать образы недавней бойни: крики, лужи крови, звон разбитого стекла... Воспоминания вспыхивали снова и снова, как ожоги на коже. Что уж говорить об Алехандро — ему было, без сомнения, куда тяжелее. Я видела, как терзают его мысли. И мне хотелось хотя бы попытаться облегчить их.

Я выбралась из-под простыни и подошла к нему сзади, осторожно обняв за талию.

— Я думал, ты уснула, — сказал он, не оборачиваясь.

— Не хочу засыпать без тебя. Это было бы нечестно.

Он улыбнулся уголком рта — чуть заметно. Но мне сейчас, как воздух, нужен был его голос: бархатный, обволакивающий, как ночь над пустыней Сонора.

— Алехандро, сколько бы ты ни думал, ты всё равно не узнаешь всей правды. Может, стоит хотя бы попробовать отдохнуть?

— Я не думаю, — тихо сказал он. — Я учусь принимать.

— Принимать что? — спросила я, прижимаясь к его спине.

— Предательство, — голос его был натянутым, словно струна. — Мне нужно привыкнуть к мысли, что меня предали те, кого я считал семьёй.

— Это ужасно жестоко…

— Но это правда, Эва, — он опустил лоб на грубую деревянную раму окна, будто голова его стала слишком тяжёлой от этих мыслей. — Принимать правду больно. Но я умею. Уже умею.

Я обвила обеими руками его сильную руку, расшитую символами Del Iudas Negro — чернильными знаками крови и верности.

— Я не хочу звучать навязчиво... Но что, если есть другая правда? Та, о которой ты пока не знаешь?

— О чём ты говоришь? — в его голосе промелькнула настороженность.

— О виновности Андреа Мартинеса.

— С этим ублюдком всё ясно! — рявкнул Алехандро, легко стряхивая мои руки и отступая, будто не желая чувствовать сейчас ничьей поддержки.

Я знала, что упоминание этого имени будет как соль на свежую рану. Но я не могла больше молчать.

— Послушай, ты ведь тогда был в Нью-Йорке... — осторожно начала я.

— Да! — заорал он, оборачиваясь на меня. — Меня не было рядом! Иначе бы...

— Иначе бы и тебя убили, — закончила я за него, тихо, но твёрдо. — Но разве не очевидно, что и Андреа не мог быть там?

— Ему и не нужно было быть! Наёмники сделали всё за него!

— Вот именно, Алехандро! — я тоже повысила голос. — Наёмники! И те, кто напал на корабль, тоже были наёмниками! Почему ты не допускаешь, что у обеих атак мог быть один и тот же заказчик?

— Ты несёшь чушь! — его крик был громом, разорвавшим ночную тишину. — Диего был братом моего отца! Братом, слышишь?! Ты понимаешь вообще, что значит кровь семьи?

Я долго смотрела на него молча, сдерживая слёзы.

— Нет, — прошептала я. — У меня никогда не было братьев или сестёр. Но я всегда мечтала об этом. У меня была только Тереза. И я называла её сестрой. В мыслях, в мечтах. Не вслух. Потому что она была воплощением всего, чего я была лишена от рождения, — я осторожно вздохнула, переводя дыхание. — Но даже не зная, что такое настоящая родственная кровь, я с трудом могу представить, как дядя поднимает руку на племянника. А ведь ты сам подозреваешь Диего. Так почему ты отказываешься верить, что в твоей жизни была и другая ложь? Что, возможно, виноват совсем не тот, кого тебе внушили?

Алехандро выдержал мой взгляд. Я выдержала его. И в этом молчаливом поединке не было победителя. Было лишь двое раненых, пытающихся понять друг друга людей.

— Почему ты так защищаешь Мартинеса? — спросил он.

— Потому что я его знаю. Я жила в его доме.

— И что? Я тоже жил под одной крышей с Себастьяном. И всё равно он предал меня.

— В случае с Себастьяном ты можешь быть прав. Но Андреа Мартинес — другой. Поверь мне.

Алехандро смотрел на меня, как хищный зверь, оценивающий добычу. Его взгляд пытался сломать мою веру, но я стояла на своём. Я знала, что говорю правду. Андреа Мартинес не был святым. Но и монстром он тоже не был.

Он всегда относился с уважением к своей жене, был добр с работниками, а к нам с Терри — внимателен и щедр. Он никогда не забывал подарков ни мне, ни ей, хотя я была ему никто. Когда я болела, он находил время помочь — нанимал частных врачей, сам вез меня в кллинику, доставал лекарства...

— Ты говоришь о нём, будто он твой отец, — прорычал Алехандро с горечью.

Я опустила взгляд, чувствуя, как сердце сжимается.

— У меня никогда не было отца, — прошептала я. — Но... я часто мечтала, что Андреа — мой папа.

Конечно, мама всегда напоминала мне, что это не так. Что он всего лишь её работодатель. Но в моём детском сердце он стал кем-то большим. Хоть на минуту. Хоть во сне.

Я отвернулась к окну, пряча слёзы.

Алехандро подошёл, прижал меня к себе. Я рыдала у него на плече, не понимая, кого я оплакиваю: выдуманного отца, погибших близких... или себя саму. Алехандро молча гладил мои волосы, позволяя мне выплакать всё до последней слезинки. И когда рыдания стали стихать, он аккуратно поднял меня на руки и отнёс на кровать.

Лёг рядом. Его пальцы скользили по моим волосам, шее, плечам, словно рисовали невидимые знаки утешения. И я почувствовала, как внутри меня тает тяжесть. Как страх и боль уступают место странному, безграничному покою.

— Спасибо тебе, — прошептала я, глядя в его тёмные глаза.

— Это тебе спасибо, — ответил он, мягко касаясь моих губ.

— За что?

— За то, что даёшь мне верить в другой мир. Мир, где я не чудовище. Где я живой.

Я закрыла глаза, чувствуя, как его поцелуй становится жаднее, глубже, жарче. В животе всколыхнулась тёплая волна, быстро превращающаяся в бушующее море. Руки Алехандро становились всё требовательнее, всё неистовее, исследуя моё тело так, будто хотели запомнить каждую клеточку.

И этой ночью я позволила себе всё. Отпустила контроль. Стала ведомой. Стала его. Не заложницей. Нет. А добровольной пленницей, чьё рабство было сладким, как тёмный мёд. Желаемым. Единственно возможным.

Его губы легли на мои, будто клятва, будто печать. Горячие, решительные, властные. Он целовал меня так, словно хотел забрать с собой каждую мою боль, каждую слезу. Я ощутила, как его ладони — сильные, тёплые — скользнули по моей спине, обрисовывая линию позвоночника, словно запоминали меня на ощупь. В этом прикосновении было всё: власть, нежность, право собственности. И я позволила ему это право.

— Mi vida… — выдохнул он мне в губы, прижимаясь ближе. — Mi reina…

Пальцы Алехандро осторожно коснулись моего лица, провели по скуле, спустились к подбородку, и этот путь был мягким, как шелковая кисточка художника. Его ладонь легла на мою шею, и я прижалась щекой к его руке, как котёнок, нашедший наконец свой уголок тепла.

— Здесь больше нет никого, кроме нас, — сказал он тихо. — Только ты и я. Но, если захочешь, мы остановимся в любой момент.

— Нет, — прошептала я, всё ещё не открывая глаз, внимая его голосу, словно древнему заклинанию. — Я хочу стать твоей до конца.

И это было чистой правдой. Именно этой ночи я ждала всю свою жизнь. Ночи, где нет обязанностей, долгов, мести, прошлого. Есть только мы.

Его губы вновь нашли мои, на этот раз ещё настойчивее, и я ответила ему, отпуская на волю всё, что накопилось за долгое время боли, страха и надежд. Я обвила его шею руками, уткнулась лицом в его кожу, чувствуя аромат соли, дыма и чего-то дикого, первобытного, присущего только ему. Его пальцы проникли в мои волосы, сжали их у затылка — не больно, но властно, требовательно.

— Ты не представляешь, как долго я этого ждал… — шепнул он хрипло.

Я вздохнула, отдаваясь этой близости, этой жаркой, раскалённой тишине лачуги, где за тонкими стенами бушевал ветер, и море било в берег, словно вторя нашему дыханию.

Алехандро накрыл меня своим телом, сильным и тяжёлым, и я обвила его руками, доверяя себя ему целиком. Я чувствовала, как его дыхание становится горячее, прерывистее, и моё сердце билось в такт этому ритму, словно стараясь догнать его. За окном трещал сверчок, где-то вдалеке ухнула сова.

Алехандро целовал моё лицо, веки, губы, шею, будто запечатлевая меня в памяти. Его пальцы неспешно скользили по моим ключицам, по плечам, легко, нежно. И когда наши тела соединились, это было не актом страсти, а молитвой. Без слов. Без крика. Только дыхание, только взгляды, только небо за окном, где звёзды светили так близко, будто хотели коснуться нас.

В ту ночь я впервые ощутила, что значит быть не просто любимой — быть выбранной. Быть его. Быть собой.

Он шептал мне испанские слова, которые дотрагивались до самых потаённых глубин моей души. Я отвечала ему шёпотом, словами и прикосновениями, и вместе мы писали нашу историю без бумаги и чернил.

Он уложил меня на простыню, и его тень нависла надо мной, сильная, красивая, опасная. В глазах Алехандро горел тот особенный огонь, который мог бы испугать кого-то… но не меня. Этот огонь звал меня ближе, глубже, в самое сердце бури.

— Я не отпущу тебя, — сказал он, скользя губами по моей шее. — Никогда.

— Я и не прошу… — прошептала я, подставляя ему своё горло, свои плечи, свою душу.

Он целовал меня будто ритуально, будто каждый поцелуй был отметиной, знаком, клеймом. Его руки смело скользили по моему телу, властно, требовательно, и я не сопротивлялась. Я ждала. Я жаждала этого.

Когда его губы вернулись к моим, поцелуй стал голодным, нетерпеливым, как у мужчины, слишком долго державшего себя в узде. Его тяжёлое дыхание сливалось с моим, его пальцы сжимали мою талию, будто он хотел удержать меня не только в этом моменте, но и в этой жизни.

Снаружи волны с грохотом били в берег, ветер хлестал по стенам, а луна вынырнула из-за облаков, наполнив лачугу призрачным светом. В этом серебристом отблеске его кожа казалась бронзовой, а глаза — темнее ночи.

Я провела ладонями по его спине, ощущая каждую линию, каждый шрам, каждую татуировку — словно читала его прошлое пальцами.

— Mía … — шепнул он, склонившись к моему уху, и его голос был не просьбой, не вопросом — заявлением.

Я кивнула, ощущая, как эти слова впиваются в сердце, как клятва без венца, как обет без свидетелей.

Он накрыл меня собой, и наши тела нашли друг друга в этом неистовом, жаждущем движении, где не было места страху, только доверию. Я ощущала его тепло, его силу, его жгучую, тяжёлую любовь, которая одновременно захватывала и дарила свободу. Каждое его движение было откровением, каждый взгляд — вызовом, каждый поцелуй — печатью. И я принимала их, растворяясь в этой ночи, в этом мужчине, в этой любви.

Где-то вдали гремел гром, а внутри меня раскатывались другие молнии — огненные, сладкие, всепоглощающие. Я тонула в них, не боясь.

И когда всё замерло, когда его тяжёлое дыхание слилось с моим в тишине, он прижал меня к себе так крепко, словно боялся вновь потерять.

— Eres mi vida… mi sangre… mi alma… — прошептал он, целуя меня в лоб.

Я прижалась к его груди, слыша, как под ней глухо стучит сердце. И знала: этой ночью я не просто разделила с ним постель. Я вошла в его судьбу.

И больше не было пути назад.