Солнце медленно оседало за край моря, словно кровавое сердце, истекающее последними каплями. Мы с Алехандро сидели у костра, прижавшись друг к другу плечами. Пламя облизывало угли, потрескивая, будто кто-то тихо смеялся в темноте. Мы доедали рис, сваренный наспех, смешанный с консервированным тунцом. По меркам потерпевших кораблекрушение — просто пиршество.

На этом затерянном клочке земли у побережья Юкатана нашлись кое-какие припасы: мешки крупы, канистры воды, ящики с консервами. Плюс — инструменты, снасти, пара почерневших от времени мачете. Так что с голода мы умирать не собирались.

Однако голод был не тем, что глодало нас изнутри. Я чувствовала: Алехандро не здесь. Он был рядом — и в то же время где-то далеко, замкнутый в молчании, в своих чёрных мыслях. Его улыбки были фальшивыми, будто плохо скроенные маски. Его взгляд всё чаще уходил в никуда. Я боялась спрашивать. Боялась услышать ответ, что его терзает. Но молчать было ещё страшнее.

— Алехандро, — тихо позвала я. — Ты знаешь, кто это сделал?

Он не поднял головы. Только чуть качнул ею — нет.

— Но это ведь были мексиканцы?

Опять этот медленный, безнадёжный жест.

— Нет, — наконец сказал он. — Это были пуэрториканцы.

— Пуэрториканцы? Как ты понял?

Алехандро усмехнулся одним уголком губ, но его глаза оставались мёртвыми.

— По диалекту. Наёмники. Кто-то их нанял. Чтобы убрать меня.

— Но кто?

Я задала этот вопрос скорее себе, чем ему. В глубине души я знала: список тех, кто мечтал увидеть Алехандро Герреро мёртвым, мог быть длиннее, чем дорога через Сьерра-Мадре.

Он тяжело выдохнул, словно выпуская из себя что-то ядовитое:

— В нашем деле врагов не выбирают. Они появляются сами. Но в последнее время всё было тихо. Слишком тихо.

— Тогда кто это мог быть?

Он долго молчал, глядя, как угли медленно оползают друг на друга.

— Ярых противников у меня не было. — Его голос стал хриплым, будто надтреснутым. — Я только номинальный глава Del Iudas Negro. Всем рулит дядя Диего.

И снова этот короткий, сдержанный вдох. Будто он пытался прогнать прочь слова, которые вырывались наружу. Я смотрела на него, не в силах отвести глаз. В отблесках костра его черты были нереально прекрасны — как у статуи, вырезанной из тёмного янтаря. И в то же время я ощущала страх. Страх за него. За нас.

Я всегда знала, кто он. Но иногда мечтала: а вдруг случиться чудо? Вдруг мы сможем стать обычными? Просто Эва и Алехандро — не босс картеля и его случайная любовь, а простые мужчина и женщина, нашедшие друг друга в этом огромном жестоком мире и поклявшиеся быть рядом всегда, неотступно…

— Алехандро... Ты всё-таки кого-то подозреваешь?

Скулы его напряглись, мышцы ходили под кожей, как у разъярённого хищника.

— Кто-то из Familia de la Sangre, — наконец сказал он.

Я удивлённо моргнула.

— Внутри Del Iudas Negro?

Он кивнул.

— Снаружи нас сложно достать. Слишком много связей, слишком много глаз. Но внутри... — он усмехнулся хрипло. — Внутри всегда находились змеи.

— Но разве у вас не строгая иерархия?

— Иерархия, — процедил он. — У каждого патрона своя территория. Своя маленькая империя. Кто-то доволен. Кто-то хочет большего.

Я попыталась осмыслить это.

— Ты делил с кем-то территорию?

Он бросил в огонь горсть сухих листьев. Они вспыхнули, осветив его лицо призрачным светом.

— Давным-давно, — буркнул он. — Но не думаю, что это важно сейчас. Важно только одно: искать тех, кому это выгодно.

Его глаза стали ледяными. Страшными. В такие моменты я понимала, почему Алехандро — глава Чёрного Иуды. Почему его боятся даже те, кто сам привык вызывать страх.

— И кому это выгодно? — прошептала я.

Он затряс головой так резко, что я отшатнулась.

— Не хочу верить, — процедил сквозь зубы.

— Во что?

— Я подозревал. Но... Одно дело — подозревать. И совсем другое — понимать почти наверняка.

Я снова услышала в его голосе ту боль, что не лечится ничем, которой не найти покоя и утешения.

— Ты про Себастьяна?

Алехандро стиснул зубы так, что я услышала их скрежет.

— И про него. И про его отца. Диего.

Пламя отразилось в его глазах, сделав их алыми, как сама кровь. Казалось, он сейчас загорится — не от костра, а от ярости, что рвалась наружу.

— Но Себастьян... — робко начала я.

— Он всегда мне завидовал! — взорвался Алехандро. — Всегда хотел быть первым! Если меня не станет, он станет наследником Чёрного Иуды!

— Но, если бы он хотел, разве стал бы нанимать для этого пуэрториканцев? — осторожно спросила я. — Вы ведь жили рядом. В любой момент он мог тебе навредить, если бы так пожелал...

Алехандро умолк. Несколько раз смерил меня тяжёлым, настороженным взглядом. Потом снова повернулся к огню.

— Может быть, — сказал он через паузу. — Может быть, ты права. Но...

Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Но те, кто напал, знали о тебе. А о тебе знал только я. И Себастьян.

Я почувствовала, как внутри меня что-то сжимается.

Я знала: Себастьян не предавал. Я видела в его глазах что-то настоящее. Но доказать это Алехандро... было всё равно что убедить вулкан не извергаться. И я молчала. Слушала потрескивание огня. Смотрела в пламя, где плясали черти нашей судьбы.

Алехандро долго молчал. Потом вдруг заговорил — ровным, будто чужим голосом:

— Для Familia de la Sangre предательство — хуже смерти, — он смотрел на костёр, словно видел в огне те лица, которые давно ушли в землю. — У нас говорят: «Iudas ve, Iudas da». Иуда видит. Иуда даёт, — его губы скривились в печальной усмешке. — Но если ты предашь брата... Иуда заберёт тебя в самые низины ада.

Я слушала его, боясь прервать.

— Есть старый ритуал, — продолжил Алехандро, всё так же не глядя на меня. — Если кого-то ловят на предательстве, его приводят к святому Иуде, к нашей статуе. Ему дают шанс. Три вопроса. Три ответа. Если он солгал хотя бы раз — его кровь проливают прямо у алтаря. Там, где когда-то, говорят, сам Иуда Исcкариот раскаялся... но было уже поздно.

Я невольно поёжилась. Океанский ветер донёс запах соли и дыма.

— Иуда у нас не святой милосердия, — тихо сказал Алехандро. — Он святой кары. Наш святой.

Я представила холодные каменные стены, тусклый свет свечей, запах крови... И вдруг поняла: если Алехандро поверит, что его предал Себастьян — пощады не будет. Ни для кого.

Он резко обернулся ко мне. В его глазах бушевал огонь.

— Я не хочу убивать брата, Терри, — прошептал он. — Но если он замешан... мне придётся.

И снова эта страшная, бесконечная тишина, в которой слышно, как горит наш маленький мир. Алехандро долго держал паузу. Словно решался поведать нечто такое, что не открывают кому попало.

— Хочешь, я расскажу тебе одну историю? — наконец спросил он, всё ещё глядя в костёр.

Я кивнула, не смея вымолвить ни слова. Алехандро подбросил в огонь несколько веточек. Пламя взметнулось выше, озаряя его лицо призрачным светом.

— Много лет назад, — начал он негромко, — в самом сердце Сакатекаса стояла старая миссия. Там жили братья — монахи. Они были бедны, но верили: если будут молиться святому Иуде Искариоту, он возьмёт их под своё крыло. Они не боялись того, что он предал Христа. Они верили: Иуда был лишь инструментом судьбы. Что он сам был предан выбором Господа. Они называли его Santo Negro — Тёмный Святой.

Огонь потрескивал, словно подыгрывал его рассказу.

— Однажды в миссию пришёл мужчина. Беженец. С раной в боку и проклятием за спиной. Он упал к ногам святого Иуды и просил прощения: «Спаси меня, святой, ибо братья мои хотят моей смерти». Монахи спрятали его. Они верили: кто просит защиты у Иуды, того нельзя выдавать.

Алехандро замолчал на секунду, вглядываясь в пламя. Я слушала, не дыша.

— Но ночью один из монахов предал. За мешок золотых монет он вывел врагов беглеца к самому алтарю. Говорят, кровь залила каменные плиты. И с того дня святой Иуда отвернулся от миссии. Засуха пришла. Болезни. Смерть. Все, кто был там, умерли в страданиях. И только статуя Иуды осталась нетронутой. Камень на ней был чёрным, будто впитав в себя всю кровь предательства. С тех пор у нас говорят: «Iudas ve, Iudas da. Pero también quita» — «Иуда видит. Иуда даёт. Но также отнимает». Когда много десятилетий назад Familia de la Sangre выбирала себе святого покровителя, единогласно был избран Святой Иуда. С тех пор в картеле «Del Iudas Negro» существовал только один настоящий праздник. «El Día de Iudas» — День Иуды. Каждый год, в ночь между 1 и 2 июля, члены картеля собираются в тайных местах: в старых заброшенных миссиях, на потайных ранчо в пустынях, в глухих каньонах, где ни один закон не имеет силы, кроме закона, написанного кровью. На алтаре ставят статую Святого Иуды — каменную, закопчённую от времени. Ему приносят дары: мешки коки, пачки долларов, часы, кольца, амулеты — всё, что было добыто через кровь. Иногда — человеческую кровь тоже. Мы пьём тёмный мескаль, читаем молитвы. Приносим клятвы верности: «Iudas ve, Iudas da». Тогда же оглашается официальная смена власти. И те, кто осмеливается нарушить обет, знают: на следующем «Дне Иуды» их кровь омоет алтарь. Их имена будут произноситься шёпотом, как имена предателей, обречённых на вечный ад. Для Del Iudas Negro это не просто праздник. Это ночь живых, непоколебимых сделок. Ночь, когда святые и демоны сходятся вместе, чтобы подсчитать долги.

Алехандро повернулся ко мне, и в его глазах плескалась почти мистическая ярость:

— Так что знай, Евангелина: если ты однажды попросишь у Иуды защиты — он поможет. Но если ты его предашь... твоя кровь зальёт камни. И некому будет тебя оплакать.

Он говорил это спокойно. Просто. Как старую истину, впитавшуюся в самую суть их культа.

Ветер затих. И я окончательно убедилась: в этом картеле нет пощады для предателей. Ни малейшей.