Корень Сатаны

Я иду, опустив голову, быстро шагая по пустым коридорам. Острые муки голода, еще недавно терзавшие пустой желудок, теперь превратились в волны тошноты. Такой голод, который отнимает даже возможность есть.

Виноват в этом Аурик, навязавший мне этот дурацкий режим куклы. Ему не обязательно было этого делать. Это могло остаться между нами. Но теперь мои конечности дрожат, а внутри всё скручивается. Мое тело, кажется, страдает от нехватки питательных веществ.

Жар приливает к лицу, обжигая щёки. Пальцы покалывают, когда я открываю тринадцатую дверь — и, к своему удивлению, вижу, что Дессин уже встречает меня на пороге. Он забирает у меня тяжелый поднос с едой и относит его к кровати.

Не знаю почему, но я не могу сделать ни шага дальше. Тот же жар, который будто огненной ладонью ударил меня по лицу, теперь растекается по груди и спине. Кожа покрывается мурашками, будто из каждой поры растут крошечные иглы. Тупая боль разворачивается в животе — не похожая на голодные спазмы, а словно болезнь, поднимающаяся по стенкам пищевода, сдавливая горло.

Я поднимаю взгляд на Дессина. Он стоит напротив, совершенно неподвижный, изучает меня, будто я — пациент. Он отходит от еды, приближаясь ко мне, как к раненому зверю, готовому напасть. Его рука тянется к моему лицу, замирая в воздухе, будто он ждёт, что я укушу.

— Можно? — спрашивает он.

Я не знаю, на что он просит разрешения, но адская жгучесть в животе вводит меня в состояние шока, и мне всё равно, чего он хочет — мой разум слишком занят, пытаясь понять, что происходит. Я киваю.

Он прикладывает большой палец к моей нижней губе, слегка оттягивая её вниз, чтобы открыть рот. Капля пота скатывается между грудей, а место, где касается его палец, пылает, будто все нервные окончания танцуют от его прикосновения. И он наклоняется — будто собирается поцеловать — его губы зависают над моими приоткрытыми.

Что он делает? Живот сжимается, будто его тонкая оболочка расплавилась.

— Лакрица и миндаль, — медленно произносит он, отстраняясь, но продолжая держать мой подбородок.

Живот снова сводит судорогой, на этот раз заставляя меня согнуться пополам от боли.

— Кто. Это. Сделал. — Его слова выходят, как дым от сигареты. Я замираю, волосы на затылке встают дыбом.

— Сделал что?

Он сужает глаза.

— Перед тем как вернуться, тебя кто-то угощал? Или поил?

Я опускаю взгляд в пол. Чай. Ещё один острый нож вонзается в живот. На этот раз я стону, протягивая руку, чтобы он помог удержать равновесие. Он хватает меня за бока.

— Они предложили мне чай, — наконец отвечаю я.

Я понимаю, к чему он клонит. Он учуял на моём дыхании следы яда. Они меня обманули.

— Я умру? — спрашиваю я, не в силах поднять на него глаза.

— Нет, — говорит он. — Но тебе нужно это пережить.

Он ведёт меня в ванную, где я начинаю дрожать, а новый озноб окутывает мое вспотевшее тело. Он усаживает меня перед унитазом, обхватив его руками.

— Тебе стоит уйти, — умоляю я, тяжело дыша, слюна и ком в горле становятся невыносимыми. — Я не хочу, чтобы ты видел меня такой.

Но он опускается рядом на колени, пропуская пальцы через мои влажные волосы, убирая пряди с лица. Он не отвечает, только смотрит в мои слезящиеся глаза, и наклон головы говорит: Я не уйду, пока это не закончится.

О нет, он сейчас увидит, как меня рвёт...

И жёлчь вырывается из горла, как поток горячего бульона. Внезапно мне уже всё равно, что он здесь. Периферия зрения исчезает, и единственное, что имеет значение, — это яд, насильно изгоняемый из моего тела. Все мышцы напрягаются, живот становится твёрдым, как бетон, а я сжимаюсь, словно гармошка.

Чем больше выходит, тем слабее становятся мучительные спазмы. Лишь когда у меня появляется секунда, чтобы глотнуть воздух, я понимаю, что Дессин всё это время гладил меня по спине круговыми движениями, держа мои волосы в другой руке.

Когда приступ заканчивается, он встаёт, чтобы выйти, оставляя меня лежать на холодном кафеле после того, как я спускаю воду. Уголки губ жжёт от желудочного сока, а всё тело ноет. Смертельно, лихорадочно ноет. Такая ломота в костях, будто я взобралась на гору или вручную вспахала поле. Мне не хочется покидать этот холодный пол.

Хотела бы я сказать, что это конец. Но живот снова урчит, словно кастрюля с чили на огне. Острая, как бритва, судорога вспыхивает в животе, и я катаюсь по полу, приглушая стоны лицом.

Боже, пожалуйста, пусть это прекратится.

Дессин возвращается с двумя стаканами воды. Его лицо спокойно, но сосредоточено.

Я стону и переворачиваюсь на живот.

— Тебе нужно выпить оба стакана, — говорит он.

Я открываю глаза, моргаю, чтобы избавиться от пелены, и вижу, как он насыпает в стаканы чёрный, а затем белый порошок.

— Ты хочешь добить меня? — хриплю я.

Уголок его рта дёргается.

— Смерть от яда — для трусов. Я предпочитаю театральность ножа.

Чёрт. Это не помогает. Теперь в голове мелькает образ окровавленного лезвия, и тошнота только усиливается.

— Ты опустошила желудок, но яд остался. Тебе нужна вода, иначе начнётся обезвоживание.

— Что ты туда добавил? — Он прав. Мышцы снова готовятся к новому рывку.

— Активированный уголь, магний, корень фендации и лист лемондрака, — отвечает он, протягивая стакан. — Это защитит твои органы и выведет остатки корня сатаны, которым тебя отравили.

Корень сатаны. Что, чёрт возьми, они хотели доказать?

— Где ты всё это взял? — во рту скапливается слюна.

— Ты правда думаешь, я доверил бы питание своего тела этим отвратительным людям? — Он помогает мне подняться. Я опираюсь спиной о унитаз, чтобы выпить его зелье.

Я делаю глоток, и хотя вкуса почти нет, каждая следующая капля даётся с трудом. Как прыжок в вулкан, который вот-вот взорвётся.

— Я не могу. — Я качаю головой.

— Скайленна. — Его голос становится низким, предостерегающим. Он стоит на коленях передо мной, его глаза пылают, требуя, чтобы я слушала. — Давая тебе корень сатаны, они ожидали, что ты окажешься в больнице. Они не рассчитывали, что ты вернёшься в эту комнату. Уверен, они представляли, как ты падаешь в коридоре, и тебя находят другие.

Я снова стону. Почему женщины здесь такие сумасшедшие? Как они могли сознательно причинить мне такое?

— Ты выпьешь это. Мы пройдём через это вместе. И ты выйдешь из этой комнаты без единой царапины. Они решат, что ты — неуязвимый демон из ада.

Я слабо улыбаюсь.

— Может, тогда у нас будет что-то общее, а? — говорю я и подношу стакан к губам, чтобы залпом выпить.

После трёх четвертей первого стакана всё возвращается обратно, как прорвавшаяся труба, с привкусом кислой лакрицы.

Он подталкивает ко мне второй стакан. Я ворчу, шлёпая ладонью по полу.

— Я хочу, чтобы это закончилось!

— Ещё один, — говорит он.

Нет. Я не могу. Если мне придётся проглотить ещё каплю, я взорвусь. Я...

Но меня осеняет: Скарлетт тоже страдала от их злых умыслов? Она прошла через эту пытку?

Мысль о том, что эти женщины мучили мою сестру, зажигает во мне несокрушимую решимость выйти из этого невредимой. Разве они не знают, что всё её детство состояло из жестокости взрослых? Моя израненная, печальная Скарлетт, должно быть, принимала удары, а потом возвращалась домой, скрывая от меня свои шрамы.

Я ненавижу их.

Я хочу, чтобы они сгорели.

Дессин наблюдает за мной, будто видит ход моих мыслей. Я протягиваю руку и беру второй стакан.

Пока я прихожу в себя на полу ванной, Дессин сидит в дверном проёме, ковыряя вилкой брокколи.

— Почему ты относишься ко мне иначе, чем к другим конформистам? Насколько я знаю, ты беспощаден и можешь внушить страх кому угодно. Почему не мне?

В его глазах — осторожность. Он знает ответ и даже не задумывается. Но сказать мне — будто нарушить нерушимую клятву.

— Вот что, — он откладывает тарелку, проводя рукой по линии челюсти. — Когда эта игра закончится, я расскажу тебе всё, что знаю. Обещаю.

— Это большое обещание.

— К счастью для тебя, я не нарушаю обещаний.

— Говорит убийца… с кризисом идентичности. — Я улыбаюсь.

Он хмуро смотрит на меня, потом тоже улыбается.

— Тогда начнём.