«Я знал, что ты придешь за мной»

Страстью моего отца была архитектура.

Он построил наш дом на опушке тайного леса из красных дубов. Это было место, где скрывались потайные любы и секретные комнаты. Он говорил:

«Дом — не дом, если в нем нельзя спрятать свои тайны».

Перед тем, как его разум окончательно погрузился в безумие, он мечтал, чтобы мы жили в самом сердце дубового леса. Он хотел возвести дом на утесе над лагуной, вплетя в его основу самый большой дуб, сделав створ сердцем дома.

И теперь, снимая синюю форму лечебницы, чулки и кожаные туфли, я думаю — смогла бы я воплотить его мечту? У него наверняка остались чертежи.

Но моя спальня напоминает: это не моя жизнь.

Розовые атласные простыни, полупрозрачный балдахин, украшения, сверкающие в свете камина.

Найлз был прав.

Я предпочла бы любовь, которой не нужна пуховая постель.

Это — не моя жизнь.

Я снова стою в подвале.

Босые ноги мерзнут от каменного пола, кровь стекает с носа на подбородок. Я жду у маленькой двери, сидя под узким окошком. Ожидание прокалывает нервы — я и взволнована, и испугана, и жду с нетерпением.

Темнота пугает.

Я кричу.

Бью кулаками в дверь, умоляю спасти меня.

И вдруг — сквозняк, порыв ветра.

Дверь открывается.

Чья-то рука тянется ко мне.

— Ты спишь, как землетрясение, — доносится приглушенный голос.

Я переворачиваюсь на бок. Аурик?

— Или мне ворваться и разбудить тебя как следует? — спрашивает он из-за закрытой двери.

Я улыбаюсь сквозь сон.

— Заходи, подглядывающий.

Он приоткрывает дверь, выглядывает с хитрой усмешкой.

— Мне звонили, пока ты спала. Из «Изумрудного озера».

Тело мгновенно напрягается.

— Что сказали?

Аурик помешивает кофе, пожимает плечами.

— Хотят, чтобы ты встретилась с… Пациентом Тринадцать.

Во мне что-то взрывается — смесь визга и крика. Я вскакиваю с кровати, лихорадочно хватаю косметику.

Я счастлива. Больше, чем счастлива.

Каждая клетка тела ликует.

Почему?

Вот в чем вопрос.

Та комната в конце коридора. Та, куда не заходят даже конформисты.

Лишь Сьюзиас — и та вышла оттуда в слезах, на грани срыва.

Почему?

Мистическое притяжение? Шепот теней, зовущих разгадать тайну?

Возможно, всё сразу.

Щеки горят, пальцы покалывают.

— Похоже, это хорошие новости, — усмехается Аурик.

— Потрясающие.

Я качаю головой, не веря своему везению.

Это для тебя, Скарлетт.

— Я нервничаю, — говорю я.

В последний раз, когда я видела Чеккиса, его глаза были запавшими, с темными кругами, будто выдолбленными лодочками. Губы — потрескавшиеся.

Но теперь, когда он заговорил, утопления прекратились.

В щеках вернулся румянец, а в его грудных глазах — просвет.

— Я тоже нервничаю, — сочувствует он, но его тревога иная. — Мне не хватало наших разговоров.

Я улыбаюсь.

Я тоже скучала.

Печально, но факт: с некоторыми пациентами мне говорить приятнее, чем с «нормальными» людьми.

— Я тоже скучала, Чеккис.

Он смотрит на меня две секунды, сдерживая слова, которые не должен произносить.

— Мисс Скай… тебе не стоит заходить в ту комнату.

Я наклоняю голову.

— Почему?

— Если ты войдёшь туда… ты уже не будешь прежней.

Слова впиваются в живот, как лезвие.

— Почему ты так думаешь, Чек?

Он потирает сухие ладони, и раздается шелест, будто от бумаги.

— Если я расскажу… ты пообещаешь быть осторожной, а не любопытной?

Он торгуется за знание.

Я выпрямляюсь.

Мне нужно знать всё, прежде чем войду туда вслепую.

— Обещаю.

— Этот пациент… единственный, кто добровольно сюда лег. И… Совет боится его.

В животе тяжелеет, будто от куска сырого мяса.

— Откуда ты знаешь, что они его боятся?

— Шесть членов Совета. Вначале все навещали Тринадцатого. — Он хрустит костяшками, хмурится. — Но большинству хватило одного визита, чтобы больше не возвращаться. И принять все меры, чтобы он никогда не выбрался.

— Зачем кому-то добровольно ложиться сюда?

— Странно, да?

У меня был план.

Чеккис мог дать мне крупицы информации.

Но был еще один, кто знал больше всех.

Серн.

Конформистка, приставленная к Тринадцатому.

Она вышла из той комнаты с переломанной шеей и разрушенным рассудком.

Теперь она живет в отдельном крыле лечебницы.

Я стою в дверях, изучаю ее, прежде чем она замечает меня.

Ее темная кожа отливает серым даже в свете бра. Она рассеянно царапает растрепанный пучок волос, уставившись в каменную стену.

— На кого работаешь? — спрашивает она, не выходя из транса.

Хотя она не кричит, по хриплому голосу и широким глазам я понимаю: она была громкой.

Той, что рассказывает истории слишком оживленно.

Чьи слова звучат, как труба.

И несмотря на спутанные волосы и потрескавшиеся губы… Когда-то она была образцовой леди.

— Я работаю здесь, — отвечаю я.

Ее бровь дергается.

— А за тобой не следили?

Я моргаю. Следили?

— Хорошо.

Она опускает веки, и я понимаю: это не безумие. Она заточена в гробу депрессии.

— Серн, мне нужно задать тебе важный вопрос.

Я делаю шаг к кровати.

— Лучше бы тебе не двигаться дальше, — ее голос низок, как у женщины, преданной мужем. — Твое имя.

Я замираю.

— Скайленна.

— Скайленна? — Она неподвижна, как дуб зимой. — Это твое настоящее имя?

Я киваю.

Серн качается, словно лодка на волнах.

— И ты работаешь здесь?

— Да.

Она выдыхает.

— Это заняло меньше времени, чем я думала.

На миг в ее взгляде прояснение — будто все остальное было спектаклем.

— Что это значит?

Я прислоняюсь к стене, ощущая шероховатость камня.

— Не могу сказать. Они слушают каждое слово.

Ее темный палец стучит по белой больничной рубашке.

— Сегодня я встречаюсь с Тринадцатым. Мне нужны ответы.

У меня нет времени на игры.

Ее тело каменеет.

Глаза расширяются, губы дрожат.

— Пациент Тринадцать… — повторяет она, будто прокручивая мысли.

— Что-нибудь, что подготовит меня?

Ее глаза наполняются слезами, подбородок дрожит.

— Это… — голос срывается. — Скоро все закончится.

Я сглатываю.

Просто скажи что-нибудь!

— Правда, что он сломал тебе шею?

Она глубоко вдыхает.

— Что ты знаешь?

Она поворачивается, и теперь ее взгляд ясен, как вода перед купанием.

— Мисс Эмброз?

Я леденею. Я не называла свою фамилию.

— Не бойся. — Она смотрит прямо на меня. — Он ждал тебя.