Муза безумцев

Что-то не так в этих секундах, что поймали меня. Что-то странное.

Этот коридор изгибается, как позвоночник, скрюченный сколиозом, стены скрипят под тяжестью травм пациентов, а вентиляция выдыхает запах засохшего пота и аммиака. Мои ноги скользят по клетчатому полу, будто я плыву в теплой воде.

Я одновременно спокойна и охвачена паникой, завязанная в маленький розовый бантик.

Что-то похожее на бабочек бьется у меня внутри. Почти так, но сильнее. Это тяга из самой глубины. Она не просто велит мне идти — она требует ускорить шаг, поднимать колени выше, будто я преодолеваю невидимое течение. Будто крюк вонзился в мои ребра и тянет меня к тому, кто меня поймал. Будто в этом мое предназначение. То, чего я ждала всю жизнь.

Та дверь — массивная, усиленная, несокрушимая, как в тюремной камере — становится больше с каждым шагом. Наши шаги отдаются в унисон. Мне хочется сорваться в бег, но в то же время остановиться и продлить этот миг. Схватить его из ниоткуда, крепко сжать и навсегда запрятать в карман.

Если я просто увижу Пациента Тринадцать, пойму, почему все так помешаны на нем, — может, тогда я смогу забыть эту одержимость. Смогу спать спокойно. Смогу наконец думать о чем-то другом.

Или нет. Может, это только начало.

Мы останавливаемся в шаге от массивной металлической двери.

— Прежде чем войдем, — Сьюзиас неровно выдыхает, — я должна спросить еще раз. Ты абсолютно уверена, что хочешь встретиться с этим пациентом? — Я сдерживаю желание накрутить прядь волос на палец. — Потому что, если откровенно… Я бы не пожелала этой встречи даже злейшему врагу.

Это восхитительно. Ее потухший взгляд велит мне оцепенеть от страха. Но единственное, что я чувствую, — нетерпение.

— Я уверена.

Она кивает, не убежденная.

— У Пациента Тринадцать… редкое и глубоко тревожное расстройство. Его душа — или личность — разделена на две сущности. Та, что мы видим ежедневно, превосходит все, что ты можешь представить. Убийственная, гениальная, манипулятивная… жестокая. В мире не хватит слов, чтобы описать. — Она нервно хихикает, вытирая платком тонкий слой пота со лба. — Основная личность, как мы полагаем, — это его «укрощенная» версия. Но мы не видели ее с тех пор, как он сам добровольно лег в лечебницу четыре года назад. Мы считаем, что его мозг работает иначе. Это поразительно, правда, если бы не его опасность… Ученые города с радостью измерили бы границы его сознания…

— Как его зовут? Вы говорите «Пациент Тринадцать»…но у него должно быть имя, — перебиваю я. Понимаю, что это не самое важное из всего, что она сказала, но мне нестерпимо хочется знать.

Сьюзиас прочищает горло.

— Ну… он просит называть его Дессин.

Дессин. Его имя — Дессин.

Сьюзиас понижает голос, будто человек за дверью подслушивает.

— Но мы пытаемся добраться до его сути, до его души, поэтому называть его Дессин — значит мешать прогрессу. Пациент Тринадцать не реагирует на большинство методов лечения. Он смеется над симуляцией утопления, электротерапией, смирительной рубашкой, кипящими ваннами. Единственное, что на него действует, — химически вызванные припадки. Нам приходится сильно увеличивать дозу, и даже тогда он быстро приходит в себя, так что мы повторяем снова и снова.

Она говорит, что он также уничтожил все записи о себе в истории: свидетельства о рождении, фотографии, публичные документы — всё. Они не знают, что произошло в его прошлом, чтобы сделать его таким, как и в других случаях, которые я расследовала.

Она делает шаг к двери, чтобы начать. Останавливается. Поворачивает голову ко мне.

— Ты сойдешь с ума в этой комнате, мисс Эмброз. Он умеет заползать в голову. Не обманывайся — это часть его игры. — Она тянется ко мне и вводит тринадцатизначный код на панели, скрытой металлической пластиной. — Ах да, и не пугайся. Он будет знать о тебе детали. Это часть его маски.

Я впиваюсь ногтями в ладони.

«Будь со мной, Скарлетт», — молюсь я. «Помоги мне найти слова и действия, чтобы до него добраться. Останься рядом».

— Я буду вести беседу, ясно? Ты здесь, чтобы наблюдать, делать заметки. Но не смотри ему в глаза и не давай ему повода сделать тебя жертвой.

Я медленно киваю. Понимаю, что должна испытывать ужас. Но я борюсь с желанием ворваться в ту комнату и увидеть всё своими глазами.

Сьюзиас тянет за массивную металлическую задвижку, и дверь щелкает. Мой живот вспыхивает фиолетовыми молниями восторга.

Вот.

Оно.

Эта комната не похожа на другие. Она вдвое больше. На всех четырех стенах — старинные латунные газовые фонари, наполняющие пространство мягким дымчатым светом, как в таверне после заката. В центре — кровать с перьями, прикованная к бетонному полу и стене, с кандалами для запястий, лодыжек, ног и более длинными ремнями для лба.

Меня осеняет: этот человек добровольно сюда лег… Зачем кому-то добровольно выбирать такую жизнь?

Затем, перехватывая дыхание, я почти падаю в обморок от сладкого аромата сандала и сосны. Он заставляет меня замереть, мысли путаются, и я вспоминаю детство. Подсознание уносит меня назад: звук дождя, стучащего по листьям, ветки, царапающие голые лодыжки, порывы ветра, раскачивающие дубы.

Я замечаю всё это за долю секунды, прежде чем мой взгляд падает на фигуру, сидящую в маленьком черном кресле, с привязанными руками и ногами. Стул едва выдерживает его широкую спину.

Я ожидала увидеть морщинистого, изможденного старика в черном. С желтыми зубами, кривой усмешкой и черными, как бусины, глазами.

Но этот мужчина уже обманул мои ожидания.

Его волосы цвета мягкого шоколада — прямые сзади, но на макушке беспорядочно вьются.

Вместо того чтобы сесть напротив него, Сьюзиас устраивается на краю его кровати, жестом приказывая мне оставаться на месте. Я наблюдаю.

— Как вы себя чувствуете сегодня, Пациент Тринадцать? — Ее рука дрожит, когда она достает планшет, избегая зрительного контакта. У меня тоже есть планшет для записей, но я… онемела. Он висит у меня на кончиках пальцев.

Она что-то записывает, но мне кажется, это просто чтобы занять себя. Неужели она боится посмотреть ему в глаза? Я сразу чувствую, кто здесь доминирует, и это явно не она.

Я жду его ответа, но он молчит. Даже не шевелится.

— Сегодня не день для разговоров? — спрашивает она. В комнате только треск пламени в фонарях. — Прекрасно, можем перейти к химии. Мне тишина не помешает, — говорит она, стараясь выглядеть равнодушной.

В ответ он наклоняет голову вправо.

Мышцы шеи напрягаются, как застывающий бетон.

— Интересно, — говорит мужчина в кресле. — Тебе не надоело задавать один и тот же вопрос?

В груди вспыхивает необычный интерес. Его голос…

Как гром под землей. Мудрый и мощный.

Глубокий, бархатистый. Если бы бутылка бурбона могла говорить, она звучала бы так. Я повторяю его вопрос в голове, как заевшую пластинку. Этот голос невозможно забыть.

— Конечно, — отвечает Сьюзиас. — Ваше непостоянство утомляет.

— Я говорил не о себе, — его голос становится хриплым. — Я имел в виду твоего неверного мужа, Натаниэля.

Я моргаю. Щеки Сьюзиас покрываются некрасивым бордовым румянцем.

— Отвлечение, — поднимает брови она, будто не впечатлена. — Вы становитесь предсказуемы.

Он спокойно усмехается.

— Возможно. Но даже если исход предсказуем… Разве это важно для тебя, Сьюзиас? Неверность — и так грязное дело… Особенно с одной из конформисток здесь.

— Хватит, — сердито бросает она.

— Задело? Прекрасно. Скажи, кто из ваших кровожадных, искусных в пытках, анорексичных, трупоподобных конформистов сегодня не явился в лечебницу?

Сьюзиас выпрямляет спину.

— Почему? — И она попадается на крючок.

Они молча смотрят друг на друга. Сьюзиас мысленно анализирует его слова.

Внезапно ее испуганный взгляд впивается в меня. Она унижена и потрясена тем, что он сказал.

— Ты оставишь ее ждать в дверях, Сьюзиас? Или представишь нас?

Только когда стеклянные глаза Сьюзиас встречаются с моими, я понимаю, о ком он. Обо мне. Он хочет встретиться со мной.

Я делаю шаг вперед и медленно иду к креслу напротив него. Колени дрожат, будто сделаны из яичной скорлупы. Я не могу перестать представлять, как он выглядит, хотя вот-вот увижу его лицо.

Я поворачиваюсь к нему.

Время, словно ребенок, поскользнувшийся на луже, падает назад — выбивая воздух из груди.

Его лицо заставляет мое воображение казаться блеклым.

У него лицо, которое, кажется, не принадлежит этому миру, как неограненный самоцвет из другой эпохи. Мгновенно мне приходится пересмотреть свои представления о красоте. Сильная линия подбородка с щетиной, которая, кажется, может порезать руку, осмелившуюся прикоснуться. Кожа гладкая, с легким бронзовым оттенком. Высокие скулы, идеально пропорциональные темные брови.

Но его глаза… От них невозможно оторваться. Я думала, что оцепенею от страха. Думала, его взгляд разрежет меня и оставит ледяной. Заставит понять, что я влипла, что не всех можно спасти.

Но я ошиблась.

Они — смесь растопленной карамели и шоколада. Как у кого-то настолько опасного могут быть такие сладкие глаза? В них — те же тени, что и у всех пациентов после лет заточения. Смотреть в них — как погружаться в океан, пока якорь не коснется дна. Или как смотреть на закат, пока глаза не начнут слезиться, а перед взглядом не поплывут яркие пятна.

Я не могу не чувствовать себя… принятой. В безопасности так близко к нему. Какая-то замаскированная интуиция шепчет, что он не причинит мне вреда. Но, конечно, это абсурд, и я вижу этот обман.

Горло Сьюзиас содрогается, грудь поднимается в ритме сердца. И я вспоминаю, что так должна реагировать. Страх. Дискомфорт. Стресс.

— Пациент Тринадцать, это мисс Эмброз, наша новая конформистка.

Он не отводит от меня глаз, даже не кивает в ответ.

— Скайленна, — его голос, как шелк и дым костра. В его теплом взгляде что-то всезнающее. — Ты, конечно, не торопилась сюда, да? — Он сужает глаза, будто подтверждая мою догадку: он знает, что это была моя цель.

Не дав мне опомниться, я наклоняюсь и хватаю его руку. Трясу ее, звеня цепями. Его глаза расширяются, хватка сжимается. Тепло растекается по моим пальцам, проникая из его кожи. Внезапная эйфория заполняет нервы. Энергия пульсирует в руке, поднимается выше.

— Приятно наконец встретиться, Дессин.

Дессин прерывает наш долгий зрительный контакт, смотрит на наши руки. Моргает — и его взгляд снова приковывается ко мне.

— Мисс Эмброз, мы не признаем его просьбу называть его Дессин. Если он хочет имени, пусть скажет то, с которым родился, — строго говорит Сьюзиас.

— Простите. Я не знала, что обращение к нему по номеру так хорошо работает, — парирую я.

Дессин наклоняет голову, в глазах — любопытный блеск.

— Ну что, старая птица, кажется, твой надзор здесь больше не нужен, — спокойно и саркастично говорит он Сьюзиас.

Та фыркает.

— Простите?

— Вон. — Он наклоняется вперед. Если он зол, это не отражается на его лице.

— Это пробное знакомство мисс Эмброз, — говорит Сьюзиас. — Я не уйду.

— Не люблю это использовать… но ты же помнишь, что случилось с Серн, когда она отказалась уйти после моего вежливого просьбы.

Серн. Не думала, что он так откровенно признается в этом.

Сьюзиас поднимает подбородок.

— Ну и дополнительный бонус: если уйдешь сейчас, узнаешь, чем Натаниэль занимается в твое отсутствие.

Это последняя капля. Плечи ссутулены, она не двигается, но глаза бегают в неуверенности. Дессин наблюдает за ней с цирком веселья в голове.

— Сьюзиас? Я могу продолжить, если у вас срочные дела, — предлагаю я. Надеюсь поговорить с ним без ее надзора. Похоже, Дессин тоже этого хочет.

— Спасибо. Держи это между нами, — только и говорит она, прежде чем выбежать из комнаты.

Тишина гудит, пока дверь не щелкает. Под ее покровом нервы будто искрятся под кожей. Адреналин стучит в ушах, ладони потеют, живот сводит.

Мы одни.