Раздетый догола

Из всех пациентов, с которыми я работала, Найлз Оффборт оказался сложнее даже Чекисса.

Найлзу двадцать три года, и он верит, что он — Купидон. Его заперли за похищения людей, обычно мужчины и женщины, которых он запирал в подвале, чтобы те влюбились друг в друга. Это продолжалось годами, пока его наконец не поймали. Он убеждён, что обладает магическими способностями, позволяющими ему видеть, где прячется настоящая любовь.

Его рост — шесть футов и один дюйм, тело подтянутое и мускулистое, осанка как у ангела-воина, спускающегося с небес на облаке. Его карие глаза, полные непоколебимой сосредоточенности, в свете газовых ламп холла кажутся почти золотыми. Симметричное лицо, чёткие скулы, светлые волосы, уложенные волной на макушке — будто его вылепили из глины рукой скрупулёзного художника, прорабатывавшего каждую деталь тысячей мазков.

Двадцатиоднолетний парень с пожизненным сроком в этой клетке.

Его манеры, личность, само его существование завораживают меня. В отличие от Чекисса, он легко отвлекается и полностью погружён в собственный вымышленный мир.

С самого начала наших разговоров он отказывался говорить о себе. Только обо мне. Уход от темы. Только о том, кто станет моей идеальной парой. А поскольку я сама не люблю делиться личным, это было, мягко говоря, некомфортно.

Но я позволила ему копаться, выспрашивать и предсказывать.

Найлз уверен, что мужчина в рамках нашего строгого общества — не то, что мне нужно. Он считает, что я жду бунтаря. Того, кто нарушает правила, кто может ходить по грязи и лесам без нужды в перине и четырёхразовом питании.

И именно детский блеск в его глазах подсказывает мне вопрос:

— Знаешь, что помогло бы мне поверить всему, что ты говоришь?

Он поднимает светлую бровь.

— Если бы ты рассказал, откуда ты всё это знаешь. В какой момент жизни ты стал Купидоном. Как я могу принять твои слова? Каково это — быть тобой?

Он проводит пальцами по тонким красным губам, опускает подбородок и смотрит на меня сквозь густые ресницы. Долгий оценивающий взгляд.

— Ты хочешь знать, каково это — быть пациентом, над которым все смеются? Тогда почему бы тебе не поспать в этих палатах, не надеть эти цепи и не испытать пытки, на которые нас обрекают, как животных? КАК ТЕБЕ ТАКОЕ? — Он выкрикивает последние слова, ударяя ладонями по креслу.

Я смотрю на него в шоке, не в силах пошевелиться или даже дрогнуть от его внезапной вспышки. То, что он предложил, не было чем-то невероятным или несправедливым. Он имеет полное право требовать этого и злиться. Он устал от процедур, от отсутствия сострадания, от осознания, что никогда не выберется отсюда.

Теперь, как никогда, мне нужно доказать свою искренность.

Я прочищаю горло.

— У тебя гидротерапия через пять минут, да?

Его выражение лица мстительное, глаза широко раскрыты, лицо красное. Он моргает, смахивая слезу, тихо катящуюся по щеке.

— Да, — рычит он.

— Тогда пойдём?

Я жестом подзываю санитаров. Найлз не говорит ни слова. Он смотрит сквозь меня, будто я — комок грязи на подошве его ботинок.

Мои ноги дрожат, пока мы идём, кожа на лбу горит от предвкушения. Позади меня появляется Меридей с усмешкой.

— Наконец-то до тебя доходит! Болтовня — пустая трата времени. Это... — она указывает на дверь в кабинет гидротерапии —...единственный способ исправить поведение.

Я отказываюсь встречаться с её тёмными, разочаровывающими глазами.

— Тогда почему бы тебе не остаться на представление?

Я тщательно подбираю слова, стараясь, чтобы нервозность не просочилась в голос.

Она пожимает плечами и следует за мной.

Мы заходим в холодную комнату, где слышно, как вода капает из крана на кафельный пол. Естественный свет струится через матовые окна, толстый шланг валяется на полу.

Найлз стоически стоит в дверях, принимая обстановку, как солдат, идущий в бой. Но его руки дрожат, а шея покрыта испариной. Видимо, неважно, как часто тебя подвергают процедуре — страх каждый раз окутывает душу одинаково.

Но он не знает, что сегодня я не позволю ему идти на поле боя. Нет, сегодня я вооружилась для передовой.

Найлз смотрит на меня со злобой, жгучей, как удар кнута. Под этим взглядом он снимает рубашку, обнажая мускулистую грудь.

Я поднимаю руку, останавливая его. И он, и Меридей замирают.

Я смотрю на шланг, предназначенный для унижения пациентов. Долго смотрю. Затем, начиная с туфель, снимаю свою одежду.

— Что это значит? — ахает Меридей.

Найлз молчит. Он наблюдает в шоке.

Я снимаю платье и бросаю его в сухой угол. Затем лифчик и трусики. Не могу сдержать дрожь и замешательство. Эта процедура мне знакома. Отец заставлял меня раздеваться догола и сидеть в холодном подвале в наказание за слёзы.

Я глотаю воспоминание, как таблетку, застрявшую в горле. Холодный воздух ласкает кожу, как лезвие ножа. Я подхожу к стене и встаю в позу, типичную для пациентов: одна рука прикрывает грудь, другая — нижнюю часть живота.

— Начинай, — приказываю Меридей.

Она стоит с открытым ртом. Ледяная вода собирается вокруг моих ног, я напрягаю все мышцы, получая первое предвкушение дискомфорта.

— Ты с ума сошла?!

— Возможно.

— Что ты пытаешься доказать?

Меридей переводит взгляд между мной и Найлзом. Я в последний раз смотрю на него. Злоба рассеялась, сменившись ужасом.

— ДЕЛАЙ! — кричу я. Голос эхом разносится по комнате. С каждой секундой мне становится холоднее, и я внезапно хочу, чтобы это поскорее закончилось.

Без лишних слов Меридей хватает шланг и направляет на меня. Мы обмениваемся взглядом. Взглядом, от которого ноги деревенеют, а щёки лишаются крови.

Ей это понравится.

Она дёргает рычаг, и струя бьёт в меня, как молния, ударяющая в дерево. Меня сбивает с ног, тело крутится в воздухе, щекой я ударяюсь о стену. Удар по носу заставляет глаза наполниться слезами. Во рту — вкус крови, смешанный с солёными слезами. Холодная вода словно иголки впивается в кожу. Я пытаюсь не показывать слабость, но напор слишком силён, температура граничит с замерзанием, а невозможность дышать невыносима.

Я кричу, когда вода попадает в рот, крошечные брызги проникают в лёгкие.

Паника от чувства утопления охватывает меня. Я откашливаюсь, поворачиваюсь к стене, чтобы избежать прямого потока. Мне удаётся прочистить дыхательные пути, но это неважно — вода отражается от стен и летит со всех сторон.

Сосредоточься. Сосредоточься на том, когда это закончится.

Но я теряю чувство времени. Не могу сказать, длится это тридцать секунд или три минуты. Незнание распространяет панику по телу, как вирус, впрыскивая дозы обречённости.

Я слышу, как мои колени ударяются о кафель, когда я падаю. Прикрываю голову руками, пытаясь найти позу, в которой будет менее больно. Это помогает дышать, а значит — кричать. Я кричу снова, громче, чем раньше, пока крик не переходит в стон.

Вода выключается.

Кожа горит, давление не отпускает. Тело трясёт, как стёкла после раската грома. Что-то тёплое оборачивается вокруг плеч, окутывая меня. Облегчение, как старый друг, прогоняет ужас. Я поднимаю голову и вижу члена совета Иуду — он закутывает моё голое тело в большое белое полотенце.

Найлз потерял румянец, его кожа посерела, глаза широко раскрыты, полны слёз.

Иуда смотрит на Меридей.

— Отведи Найлза обратно в палату.

Она смотрит на Иуду, рот открыт, затем фыркает в мою сторону.

— Тебе обязательно нужно привлекать внимание?

— Это Его Благородие, — поправляет её Найлз, выходя с Меридей.

Иуда помогает мне встать и отворачивается, пока я одеваюсь. Я не могу перестать дрожать. Сильно дрожать.

Вытираюсь и натягиваю платье.

— Чья это была идея? — наконец спрашивает он.

Я вытираю полотенцем мокрые волосы.

— Моя.

— Это не было каким-то ритуалом посвящения?

Значит, он знает, какова Меридей.

— Нет.

— Тогда зачем ты это сделала? — отрывисто спрашивает он.

— Я хотела доказать свою точку.

— Это я понял. Какую именно?

Я подхожу, давая понять, что он может повернуться.

— Они должны знать, что могут мне доверять. Как я могу ожидать, что они откроются мне, расскажут о своих страхах и боли, позволят помочь, если я для них — чужак?

У него лицо священника и учёного библиотекаря — спокойное и любопытное.

— Довольно радикальный способ доказать точку зрения.

Он хмурит брови.

— Это радикальные случаи.

И перед тем, как мы уходим, мне кажется, что в его глазах — искра гордости.

Я вхожу в палату Найлза, как оголённый нерв. Раздетая. Ношу свой страх и травму на шее, как петлю. И я знаю, он это видит.

— Мне так жаль. Ты терпишь это ежедневно, а я лишь раз. Я… мне так жаль.

Я воздерживаюсь называть его Найлзом, зная, что ему это не нравится. Но и называть его «Его Благородие» сейчас я не могу, поэтому обхожусь без имени.

— Не могу поверить, что ты сделала это ради меня.

Его глаза всё ещё блестят от слёз, что недавно текли свободно.

— Я сделаю это снова… Если потребуется.

— Почему ты здесь? — Его глаза сужаются, в уголках морщинки.

— Я пришла спасти вас. Я хочу прекратить жестокость здесь.

— Зачем?

— Ты помнишь ассистентку по имени Скарлетт?

Её имя всё ещё колит незаживающую рану в груди.

— Девушку, которая выглядела, как ты. — Я киваю. — Говорят, ты убила её.

Он изучает меня, будто наши роли поменялись.

— Когда она была жива, она нашла цель — остановить эти процедуры. Она хотела, чтобы здесь относились к людям по-человечески. И когда она умерла, я уверена, это было её последнее желание. Я должна это сделать.

Его руки скручиваются на коленях, будто он выжимает мокрое полотенце. Обычно его язык тела излучает уверенность, но сейчас — нервозность.

— Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе ужасные моменты своей жизни. Те, за которые меня осуждают. Но я не люблю осуждения. Осуждение — противоположность любви.

Но он всё равно рассказывает.

Он рассказывает, как его семья жила на окраине города, отец работал лесорубом, а мать покалечилась в несчастном случае с топором. Но в итоге отец ушёл, и им не на что было жить. У Найлза было двое братьев и сестёр, а также больная мать, о которых нужно было заботиться.

На этом моменте он осторожно поднимает на меня взгляд, в глубине зрачков — предостережение.

— Меня могут тихо казнить за то, что я расскажу дальше.

Я уверяю его, что хотя это место и небезопасно, я — безопасна.

Найлза не научили ремеслу отца, поэтому он отправился искать работу в городе и почти сразу был схвачен за «дикий» вид. Люди, забравшие его с улиц, предложили ему работу. Но о такой работе не говорят вслух. Большинство делают вид, что её не существует.

В городе есть особняк с видом на замок и респектабельным владельцем. Но под его фундаментом, на акрах земли, дети всех возрастов работают на своеобразном «колесе». Их услуги — их тела, а потребители — взрослые. Особого рода взрослые — те, у кого редкий аппетит, о котором не говорят в приличном обществе.

— В детстве меня научили, как ложиться со взрослыми. И с мужчинами, и с женщинами. Мне показали пути удовольствия и утоления их аппетитов. Это ремесло, которому обучают для множества предпочтений.

Капли пота выступают у меня на шее, словно паучки, вылупляющиеся и бегущие по спине.

Для таких взрослых нет слова. По крайней мере, не в этом городе.

Он щадит меня, не вдаваясь в подробности своего первого раза, не рассказывая о приобретённых навыках. Но упоминает, что смог содержать семью, приносить еду и давать им всё необходимое.

Он адаптировался к новой жизни, где у него было только голое тело, нежеланные прикосновения, ласки и звуки чужих людей, которые могли быть родителями — даже дедушками и бабушками для юного Найлза.

Он справлялся, хотя приступы плача и мысли о самоубийстве посещали его после долгих изматывающих ночей.

Он выдерживал.

До шестнадцати лет.

— Я открыл своё новое предназначение в ту ночь, когда Шарлотта запросила мои услуги на три дня. Она щедро заплатила и даже предложила оставить мне украшения для моей матери. Но за эти долгие часы, в течение трёх дней и ночей, я быстро понял, что Шарлотта родилась мужчиной. — Его глаза стекленеют, будто его насильно тащат через воспоминание, которое он хотел бы забыть. — Я видел много странного в том особняке. Много. Тогда это не было самым странным, поэтому я не беспокоился. Шарлотта носила густой макияж, задавала правильные вопросы о моей жизни, о семье, осыпая меня комплиментами о том, каким красивым юношей я стал. — Он сжимает губы и вздыхает, как мужчина, признающийся жене в измене. Стыд заставляет его закрыть глаза, пока он подбирает слова. — Когда я расскажу, что было дальше… ты почувствуешь отвращение в глубине живота и больше не сможешь смотреть мне в глаза. Всё, что ты увидишь — это уродство того, что я сделал.

Впервые он выглядит человеком. Маленьким мальчиком, наивным и испуганным. Никакой маски Купидона. Даже мании пациента. Просто Найлз.

Прежде чем я успеваю открыть рот, чтобы возразить, он продолжает.

— Шарлотта оставила украшения и деньги на столе, когда наше время закончилось. Я был в восторге, увидев, сколько она переплатила… Пока не увидел оставленное для матери ожерелье. Золотая цепочка с медальоном, на котором был изображён младенец Купидон, стреляющий из лука. Когда я перевернул его, там было написано: «Гармония и Чарльз Оффборт». — Он смотрит на меня ожидающе, будто я должна понять скрытый намёк. — Чарльз Оффборт — мой отец. Он взял ожерелье, когда ушёл. Чарльз Оффборт стал Шарлоттой.