Последним, заключительным актом моего пребывания в Уссурийском крае была экспедиция, совершенная летом 1869 года в западной и южной частях ханкайского бассейна, для отыскания там новых путей сообщения, водных и сухопутных. Три месяца странствовал я по лесам, горам и долинам или в лодке по воде и никогда не забуду это время, проведенное среди дикой, нетронутой природы, дышавшей всей прелестью сначала весенней, потом летней жизни. По целым неделям сряду я не знал иного крова, кроме широкого полога неба, иной обстановки, кроме свежей зелени и цветов, иных звуков, кроме пения птиц, оживлявших луга, болота и леса.

Это была чудная, обаятельная жизнь, полная свободы и наслаждений! Часто, очень часто теперь я вспоминаю ее и утвердительно могу сказать, что человеку, раз нюхнувшему этой дикой свободы, нет возможности позабыть о ней даже при самых лучших условиях дальнейшей жизни.

Но оставим увлечения и начнем по порядку.

Я обождал наступления совершенно теплой погоды, а вместе с ней и подножного корма для вьючных лошадей и 8 мая по берегу озера Ханка направился в западную сторону его, в бассейн реки Сиянхэ.

После однообразных сунгачинских болот отрадно было увидать лесистые горы и сухие долины, одетые в самый пышный майский наряд. Здесь благодаря более защищенному положению растительность развивается скорее, чем на восточной стороне озера Ханка.

Уже не редкими, как бы боязливо выглядывающими экземплярами, а целыми полосами цветущих ландышей, желтых лилий, касатика, первоцвета и других весенних цветов красовалась живописная долина Сиянхэ, достигающая в средних частях реки от трех до четырех километров ширины, а далее вверх суживающаяся на половину, иногда на одну треть этого расстояния.

Весь май и начало июня пробыл я в бассейне Сиянхэ и день за днем проходил то в экскурсиях и охотах, то в передвижениях с места на место. Хотя здесь довольно много тропинок, проложенных китайцами от одной фанзы до другой, но я пользовался этими тропинками только для перехода через горные перевалы, а затем обыкновенно шел напрямик по долине самой Сиянхэ и боковых ее притоков, для того чтобы лучше ознакомиться с характером этих долин.

Но подобные хождения напрямик возможны только в сухую пору года, да и то по пути встречается много затруднений для вьючных лошадей: им приходится часто переправляться вброд через быстрые речки, или лазить через крутые горные отроги, упирающиеся в реку, или, наконец, тонуть в болотах, рассыпанных по долинам. Однако здешние привычные лошади умеют благополучно справляться со всеми этими невзгодами и, неся на спине вьюк в 50–60 килограммов, идут напрямик как ни в чем не бывало. Один человек обыкновенно ведет за повод передовую, другой подгоняет заднюю, средние же идут сами по себе, и, таким образом, все пять лошадей, бывших у меня в экспедиции, управлялись только двумя солдатами.

Обычный порядок наших хождений был всегда один и тот же.

Мы поднимались с восходом солнца. Я указывал направление, по которому нужно идти. Мы с товарищем отправлялись вперед, собирали попадавшиеся на пути растения и охотились. Между тем солдаты, завьючив лошадей, отправлялись вслед за нами и шли не торопясь, выбирая по возможности сухие и лучшие места. Впрочем, иногда какая-нибудь небольшая речонка с топкими берегами или узкий залив, которого нельзя было обойти, заставляли снимать с лошадей вьюки, переносить их на себе и затем уже переводить свободных от тяжести лошадей. Однако такие препятствия встречались редко, чаще лошади шли напрямик через речку или через болото, если только здесь не было уж чересчур большой топи.

Мы шли таким образом до полудня. В полдень мы останавливались, выбирая для этого удобное место на берегу реки, чаще всего лужайку среди высоких деревьев, доставлявших прекрасную тень своими густыми вершинами.

Здесь обычным порядком сначала развьючивали лошадей и пускали их после небольшого отдыха пастись на сочную траву, потом разводился костер, и один из солдат, исполнявший должность повара, принимался готовить обед из добычи нашей вчерашней или сегодняшней охоты. Мы с товарищем сушили прежние и вновь собранные растения и делали чучела птиц.

Эта работа во время беспрестанных передвижений с места на место составляет крайне затруднительную процедуру: каждый день необходимо развешивать собранные экземпляры для просушки, строго наблюдать, чтобы их не смочило дождем или росою и не попортило бы перьев сильным ветром.

Кроме того, всякий раз необходимо, завернув в бумагу, тщательно уложить все экземпляры в деревянные ящики, которые сильно портят спины лошадей и очень неудобны для вьючной перевозки вообще.

Часов около четырех пополудни мы снова отправлялись на экскурсию или на охоту в окрестностях нашей стоянки и возвращались сюда уже с наступлением сумерек. На следующий день шли дальше, но иногда, встретив особенно хорошее для экскурсии место или для того, чтобы дать отдых лошадям, я проводил день или два на одном и том же месте.

Днем и ночью стояла великолепная погода, но в особенности хороши бывали ночи, в полном смысле весенние, майские. Бывало, лишь только солнце станет приближаться к западу, как присмиревшие в дневной жаре различные пташки начинают петь не умолкая, а между их голосами дольше других выдается чистый, прекрасный свист камышевки; журавли перекликаются между собою, по временам крякает утка или токует фазан; на болоте беспрестанно раздается дребезжащий голос водяной курочки, и неутомимый летун японский бекас кружится в вышине, издавая крыльями громкий свистящий звук.

Заходит солнце, и сумерки ложатся быстро. Один за другим смолкают певуны; только долго еще раздаются голоса бекаса, курочки и камышевки, к которым присоединяется теперь однообразное постукивание японского козодоя.

Обаятельная прелесть ночи еще более увеличивается дикостью и безлюдьем окрестных местностей. Далеко вокруг здесь нет ни души человеческой, и природа еще настолько девственна, что даже след, оставленный на береговом песке, сохраняется надолго, пока его не замоют дожди и речные волны. Густые травянистые или кустарниковые заросли не измяты ничьей ногой, и только кое-где след на грязи или клочок сорванной травы указывают, что здесь прошел какой-либо зверь, свободный обитатель окрестных лесов.

Между тем последние лучи погасли на западе, а полная луна, поднявшись с востока, льет тихий свет на окрестные горы и долины. Мертвая тишина воцарилась кругом, и только тихо журчат волны реки, да изредка стукнет полуночник или гукнет дикий козел. Приближается полночь, и все спит сном тихим, спокойным.

Солдаты давно уже улеглись вокруг костра, который чуть тлеет в темноте деревьев, но сон бежит от моих глаз… Казалось, так бы все смотрел и любовался чудной ночью…

Однако дневная усталость берет свое, сон мало-помалу смыкает глаза, и только холод раннего утра заставляет вновь очнуться. На востоке уже занимается заря нового дня, и одна за другой просыпаются птицы: бекас раньше всех закружился опять в вышине, камышевка и камчатский соловей начали еще в полусвете свои песни, закуковала кукушка, журавли кричат не умолкая, задребезжала курочка, токует фазан… И все эти певцы вместе с другими пташками, которые мало-помалу просыпаются, общим хором приветствуют восход солнца и начало весеннего, радостного дня…

Я кончил исследование бассейна Сиянхэ и в середине июня приступил к съемке и промеру реки Лэфу, которая впадает в южную оконечность озера Ханка. Шесть гребцов-солдат и лодка были к моим услугам на посту Камень-Рыболов. Я оставил здесь своих вьючных животных и, выбрав тихий день, отправился напрямик через южную оконечность озера Ханка к устью Лэфу.

Я посвящал промеру и съемке реки Лэфу одну половину дня, а другую занимался охотой, собирал растения, делал чучела и т. д.

В великолепных рощах, которые окаймляли берега среднего течения реки, гнездилось множество различных птиц; они имели в это время уже молодых; яйца случалось находить редко, и то обыкновенно уже насиженные.

В обрывистых берегах реки гнездилось множество зимородков; они устраивают свои гнезда в земле, выкапывая в отвесе берега горизонтальную дыру длиной от 50 до 100 сантиметров. В самом конце эта дыра расширяется, и здесь устроено гнездо. Подстилкой сначала для яиц, а потом для молодых служат мелкие косточки рыб, поедаемых этой красивой птичкой. На такой подстилке лежит обыкновенно семь ярко-белых круглых яиц; их высиживают самец и самка, поочередно сменяя друг друга. Кажется, самка сидит больше по вечерам и ночью, а самец — по утрам и днем.

Другой замечательной птицей, довольно часто попадавшейся мне на Лэфу, была китайская иволга, которая гораздо больше и красивее обыкновенной европейской. Ее любимое местопребывание — высокие рощи на островах и по берегам рек. Свое гнездо иволга устраивает так же хитро, как и европейская, — в развилине двух тонких, далеко выдающихся ветвей. В высиживании яиц и воспитании молодых принимают участие оба супруга.

В рощах и густых зарослях кустарников, окаймлявших берега Лэфу, гнездились и другие виды птиц: скворцы, шрикуны, дятлы, мухоловки, реже белохвостые орланы, белые аисты и голубые сороки. Эта сорока обыкновенно устраивает свое гнездо невысоко над землей и делает его из прутьев, но без покрышки сверху, как у обыкновенной сороки.

Однако на Лэфу, где мне удалось найти только одно гнездо голубой сороки, оно было устроено совершенно иначе: внутри пустого, расколотого с одной стороны дуба, дупло которого имело только 20 сантиметров в поперечнике, так что высиживающая сорока принуждена была сидеть на нем, поднявши вертикально свой длинный хвост. В гнезде лежало восемь почти совершенно уже насиженных яиц на подстилке, сделанной из горсти изюбриной шерсти. Мне случалось несколько раз находить ее, и в весьма изрядном количестве, также в гнездах скворцов, шрикунов и даже голубых синиц.

Долго я недоумевал, откуда все эти птицы могут набрать столько шерсти, которую изюбрь, да и всякое другое животное, теряет исподволь, притом где попало, так что собрать ее в достаточном количестве нет никакой возможности. Однако один из здешних старых охотников разрешил мое недоумение и объяснил, что однажды весной он сам видел, как несколько сорок сидели на спине пасшейся самки изюбря и рвали из нее шерсть клочьями. Не зная, каким образом избавиться от таких неожиданных услуг, изюбрь брыкался, мотал головой.

Кроме птиц, на Лэфу летом много держится различных зверей, которые приходят сюда главным образом для вывода молодых.

Плывя на лодке, беспрестанно видишь на грязи или на песке у берега то небольшой аккуратный след козули, то схожий с ним, только несравненно больший след изюбря, то неуклюжую ступню медведя, который иногда целой тушей скатывался с крутого берега в воду, то, наконец, круглый, явственно отпечатавшийся след тигра. Кроме того, здесь встречаются кабаны, лисицы, волки, а в самой реке очень часто выдры.

Все эти звери держатся и по береговым зарослям, и по самой долине, там, где места посуше и где вместе с травой растет хотя и невысокий, но густой кустарник — шиповник, тальник, таволга или мелкий дубняк.

Закончив промер Лэфу, я отправился вновь с вьючными лошадьми для изучения бассейна реки Mo, где провел также около месяца. Это было мое последнее странствование в Уссурийском крае.

С наступлением летней жары вьючные хождения сделались далеко не так заманчивы, как весной. Высокая, страшно густая трава в рост человека сильно затрудняет путь, особенно там, где приходится идти напрямик. Притом мириады насекомых, не прекращающих свои нападения круглые сутки, делают решительно невозможным переходы в продолжение большей части дня, а заставляют выбирать для них раннее утро или поздний вечер.

Обыкновенно, лишь только высохнет утренняя роса, часов с девяти утра появляются оводы; число их вскоре возрастает до того, что, без всякого преувеличения, они летают, словно самый сильный рой пчел, вокруг человека, собаки и особенно лошадей. Оводы быстро разъедают в кровь преимущественно задние части тела животных, так что бедные животные, мучимые целыми тысячами этих кровопийц, брыкаются, мотают головой, машут хвостом, даже бросаются на землю и все-таки не имеют возможности освободиться от своих мучителей. Ко всему этому присоединяется все усиливающаяся жара. Поневоле приходится останавливаться где-нибудь в тени и, развьючив животных, разложить вокруг них дымокуры, которые только и спасают бедняг. Они даже перестают думать о еде, стоят целый день в дыму и только с наступлением сумерек, когда наконец угомонятся оводы, отправляются на пастбище.

Но не подумайте, чтобы мучения от насекомых кончились. Нет! Только происходит смена, и часов с шести или семи вечера, как только стихнет дневной ветер, появляются целые тучи мошек и комаров, которые кусают нестерпимо часов до восьми или девяти следующего дня, то есть аккуратно до новой смены оводами. Не только спать ночью, но и выкупаться днем невозможно, потому что в антрактах надевания или снимания рубашки целый десяток оводов успеет укусить за голое тело.

…Минул июль, а вместе с ним кончились и мои золотые дни. Я переплыл на пароходе озеро Ханка и 7 августа вновь очутился на истоке Сунгачи. Оттуда утром следующего дня я должен был ехать на Уссури, Амур и дальше через Иркутск в Россию.

С грустным настроением духа бродил я по берегу Ханки, зная, что завтра мне придется покинуть эти местности и, быть может, уже никогда не увидать их больше. Каждый куст, каждое дерево напоминали мне какой-нибудь случай из весенней охоты, и еще дороже становились воспоминания при мысли о скорой разлуке с любимыми местами.

Под такими впечатлениями я провел остаток дня, а на закате солнца отправился вдоль по берегу Ханки знакомой тропинкой, по которой ходил не одну сотню раз.

Вот передо мною раскинулись болотистые равнины, и потянулся узкой лентой тальник, растущий на берегу Ханки; вот налево виднеется извилистая Сунгачи, а там далеко, за болотами, синеют горы, идущие по реке Даубихэ…

Пройдя немного, я остановился и начал пристально смотреть на расстилавшуюся передо мной картину, стараясь как можно сильнее запечатлеть ее в своем воображении. Мысли и образы прошлого стали быстро проноситься в голове… Два года страннической жизни мелькнули, как сон, полный чудных видений… Прощай, Ханка! Прощай, весь Уссурийский край! Быть может, мне не увидать уже более твоих бесконечных лесов, величественных вод и твоей богатой девственной природы, но с твоим именем для меня всегда будут соединены отрадные воспоминания о счастливых днях свободной, страннической жизни…