Мы спустились наконец в долину реки Сучан и скоро достигли двух наших деревень, где расположились отдохнуть несколько дней.

Долина реки Сучан из всех прибрежных долин Зауссурийского края самая замечательная по плодородию и красоте. Истоки Сучана недалеко от верховьев Уссури. Эта река в своих верхних и средних частях является вполне горной речкой, с малой глубиной и быстрым течением по каменистому ложу. Только в низовьях Сучан делается тихой, спокойной рекой. Гигантский отвесный, как стена, утес метров в 150 высотой обозначает в заливе Америка то место, где находится устье Сучана и откуда начинается его долина, с трех сторон обставленная горами и открытая только к югу. Давнишние обитатели долины — китайцы — говорят, что это самый лучший и плодородный край из всего нашего побережья Японского моря.

В Сучанской долине два наших небольших селения: Александровка и Владимировка, километрах в 12 от берега моря.

Сучанская долина замечательна необыкновенным обилием фазанов. Птицы большими стаями бегали по китайским полям или без церемонии отправлялись к скирдам хлеба, сложенным возле фанз.

Мне пришлось здесь поохотиться даже на тигра, к сожалению неудачно.

Утром 23 ноября является ко мне один из крестьян деревни Александровки, где я тогда жил, и объявляет, что по всей деревне видны свежие следы тигра, который, вероятно, гулял здесь ночью. Наскоро одевшись, я вышел во двор и действительно увидал возле самых своих окон знакомый круглый след: сантиметров 17 в длину и более 12 в ширину, так что, судя по такой лапке, зверек был не маленький. След, направляясь далее по деревне, показывает, как тигр несколько раз обходил вокруг высокой и толстой изгороди, в которой содержались мои лошади, даже лежал здесь под забором и наконец отправился в поле.

Мне представлялся отличный случай выследить зверя, который, вероятно, не ушел далеко от деревни. Осмотрев хорошенько свой двуствольный штуцер, заткнув за пояс кинжал, я взял с собой солдата, вооруженного рогатиной в виде пики, и пустился по следу.

Тигр, переходя от одной фанзы к другой, наконец поймал собаку и, направившись со своей добычей в горы, зашел в густой тростник, росший на берегу небольшого озера и по окрестному болоту.

Идя следом, мы также вошли в этот тростник и осторожно подвигались вперед. Каждую минуту можно было опасаться, что лютый зверь бросится из засады. Мы таким образом прошли шагов триста и вдруг наткнулись на то место, где тигр изволил завтракать собакой, которую съел всю дочиста, с костями и внутренностями. Невольно приостановившись, я увидел кровавую площадку, где тигр разорвал собаку. Вот-вот мог броситься он на нас, а потому, держа палец на спуске курка своего штуцера и весь превратившись в зрение, я осторожно и тихо продвигался вперед вместе с солдатом. Вообще трудно передать чувство, которое овладело мной в эту минуту. Охотничья страсть, с одной стороны, сознание опасности — с другой, — все это перемешалось и заставило сердце биться чаще обыкновенного.

Однако тигра не оказалось на этом месте, и мы пустились дальше. Скоро след вышел из тростника и направился в горы. Мы не теряли надежды догнать зверя, продолжали следить и раза три находили места, где он отдыхал, сидя или лежа. Вдруг на небольшом холме, шагов за триста впереди, что-то замелькало по кустам, и — увы!.. Это был тигр, который, заметив приближение людей, решил лучше убраться подобру-поздорову и, пробежав крупной рысью, скрылся за горой. Напрасно, удвоив шаг, пустились мы вдогонку: зверь был далеко впереди, да притом бежал довольно скоро, так что мы более его не видали и, пройдя еще километра два по следу, вернулись домой.

В тот же самый день у меня издохла одна лошадь, которую я приказал положить на ночь возле бани, а сам сел туда караулить тигра; но он, напуганный днем, не приходил в эту ночь.

И здесь дело кончилось неудачей.

Подобные посещения деревень на Сучане тигры совершают зимой почти каждую ночь, так что, по рассказам крестьян, после сумерек опасно выходить из избы.

25 ноября я оставил долину Сучана и направился в гавань Ольга, держась по-прежнему берега моря.

Тропинка, по которой мы шли, часто выходила на самый берег моря, где в тихих пустынных заливах удавалось видеть китов, пускающих фонтаны. Здесь же на песчаных низменных берегах часто валялись выброшенные кости этих великанов, а иногда целые черепа, прекрасно сохранившиеся, рядом с множеством водорослей и раковин, среди которых попадались морские звезды и великолепного малинового цвета медузы. Но несравненно величественнее являлись морские берега там, где над самыми волнами угрюмо висели высокие отвесные утесы, у подошвы которых вечно бьет бурун сердитого океана. Присядешь, бывало, на вершине такого утеса, заглядишься на синеющую даль моря, и сколько различных мыслей зароится в голове! Воображению рисуются далекие страны, с иными людьми и с иной природой, те страны, где царствует вечная весна, где волны того же самого океана омывают берега, окаймленные пальмовыми лесами. Казалось, так бы и полетел туда стрелою посмотреть на все эти чудеса, на этот храм природы, полный жизни и гармонии…

Погрузится затем мысль в туманную глубину прошедших веков, и океан является перед ней еще в большем величии. Ведь он существовал и тогда, когда еще ни одна растительная или животная форма не появлялись на нашей планете, когда и самой суши еще было немного! На его глазах и, вероятно, в его же недрах возникло первое органическое существо! Он питал его своей влагой, убаюкивал своими волнами! Он — давнишний старожил Земли; он лучше всякого геолога знает ее историю, и разве только немногие горные породы старее маститого океана!..

Зов товарища заставит, бывало, вдруг очнуться от этих мечтаний и спешить к своим спутникам, которые уже достаточно заждались меня.

Ровно пять суток мы употребили на переход от Тауху до гавани Ольга и все ночи сряду должны были ночевать в лесу.

Обыкновенно за час или полтора до заката солнца сильно уставшие ноги начинают напоминать, что время отдохнуть. Притом желудок также давно уже заявляет о своей пустоте, и все это настолько сильные побуждения, что мы начинаем выискивать по сторонам дороги место, удобное для ночлега. Обыкновенно выбираем лесную лужайку на берегу какого-нибудь ручья, чтобы иметь под боком дрова, воду и пастбище для лошадей. Здесь все это нетрудно отыскать: ручьи текут в каждой пади, и вода в них не хуже знаменитой невской, трава растет везде и всюду, а в лесу столько сухого валежника, что нетрудно добыть сколько угодно дров.

Выпадает, бывало, такое удобное место, хочется отдохнуть, соблазнителен костер на морозе, но солнце стоит еще высоко, целый час до заката, так что можно успеть сделать километра три, — и с досадой идешь дальше.

Тут мой юный спутник обыкновенно начинает ворчать:

— Надо остановиться, сегодня и так уже много прошли, а тебе бы все больше и больше; другого такого места не будет, а здесь, посмотри, как хорошо.

По большей части я оставался глух к этим просьбам, но иногда соблазн был так велик, что по слабости, присущей каждому человеку, останавливался на ночлег раньше обыкновенного времени.

И как магически действует надежда! Уставшие солдаты и лошади идут молча, шаг за шагом, повесив головы, но как только я скажу: «Сейчас остановимся ночевать», — все мигом ободрится, даже кони пойдут скорее, завидя огонек, который мой товарищ уже успел разложить, уйдя вперед.

Пришли на место, остановились… Солдаты развьючивают лошадей, привязывают их за деревья, чтобы дать остынуть, а сами рубят и таскают, пока светло, дрова на костер, который необходимо держать целую ночь, иначе нет возможности хотя сколько-нибудь заснуть на морозе. Я отправляюсь нарубить кинжалом веток или сухой травы, чтобы сидеть, по крайней мере, не на голом снегу, а товарищ варит кирпичный чай, вкусом и запахом мало чем отличающийся от настоя обыкновенного сена. Однако в это время и такой согревающий напиток кажется слаще нектара олимпийского, особенно если, в приложение к нему, жарятся на палочках тонко нарезанные куски козы или оленя.

Закусив немного, я достаю дневник и сажусь писать заметки дня, разогрев предварительно на огне замерзшие чернила. Я всегда предпочитал писать свои заметки чернилами, а не карандашом, который скоро стирается, так что потом трудно, а иногда даже невозможно разобрать рукопись.

Между тем солдаты уже натаскали дров, пустили на траву лошадей и варят для себя и для нас ужин. Часа через два все готово, дневник написан, и мы ужинаем чем случится: фазаном, убитым днем, куском козы или рыбы, а иногда и просто кашей из проса.

После ужина посидишь еще немного у костра, поболтаешь или погрызешь кедровых орехов, а затем укладываешься спать, конечно не раздеваясь и только подостлав под себя побольше травы, а сверху укрывшись какой-нибудь шкурой, в которую закутаешься герметически. Но, несмотря на усталость, спишь далеко не спокойно, потому что со стороны, противоположной огню, ночной мороз сильно холодит бок и заставляет беспрестанно поворачиваться.

Наконец все уснули, и кругом водворилась тишина… Только изредка трещит костер, фантастически освещая своим пламенем окрестные деревья, да звенят бубенчики пасущихся невдалеке лошадей. Широким пологом раскинулось над нами усеянное звездами небо, а луна сквозь ветви деревьев украдкой бросает свои бледные лучи и еще более дополняет впечатление оригинальной картины…

Часа за два до рассвета встают солдаты, собирают лошадей, дают им овес или ячмень, затем варят для себя и для нас завтрак. Когда он готов, поднимаемся и мы, часто дрожа от холода, как в лихорадке, но горячий чай хорошо и скоро согревает.

Позавтракали, а еще только начинает светать. Тогда я велю вьючить лошадей, сам же, по обыкновению, отправляюсь вперед, и только в полдень останавливаемся мы на полчаса немного закусить и произвести метеорологические наблюдения.

К вечеру 7 декабря мы пришли в гавань Ольга, где я расположился в доме начальника поста. После ночевок под открытым небом, на снегу и на морозе, невыразимо отрадно было заснуть в теплой, уютной комнате, предложенной мне радушным хозяином. Сильная усталость, в лохмотья изношенные сапоги, сбитые спины у четырех лошадей — все это красноречиво говорило в пользу того, чтобы прожить здесь хотя бы с неделю, отдохнуть, переменить сбитых лошадей на здоровых, — словом, снарядиться как следует к дальнейшему пути.

Замечательно, что на следующие сутки после моего прибытия в гавань Ольга выдался такой теплый день, какого никак нельзя было ожидать в декабре. В полдень термометр в тени показывал почти 4° тепла, на солнце поднимался до +11 °C, и снег таял, как весной. Вообще в течение всего ноября погода на побережье стояла большей частью ясная, и хотя по утрам бывали морозы, но в полдень термометр обыкновенно поднимался выше нуля, и делалось довольно тепло. Впрочем, теплота бывает здесь только во время безветрия; когда же поднимается ветер, преимущественно северный или северо-западный в это время года, то и при небольшом морозе всегда делается холодно.

14 декабря я вышел из гавани Ольга с намерением идти уже на Уссури. Я выбрал путь по-прежнему берегом моря до реки Тазуши и вверх по этой реке, откуда идет перевал через горы Сихотэ-Алинь в долину реки Лифудин.

Километрах в 30 севернее гавани Ольга лежит залив Владимира. На пустынных берегах этого залива я видел в первый раз великолепного морского орлана. Он живет в большом числе на берегах Охотского моря, на Курильских островах и на Камчатке, но залетает к югу до Японии. Эта огромная, сильная и красивая хищная птица питается преимущественно рыбой, иногда даже нападает на молодых тюленей и таскает их из моря. Старинный исследователь Камчатки Стеллер рассказывает, что видел однажды, как этот орлан схватил полярную лисицу, поднялся с ней на воздух и бросил оттуда вниз на камни, после чего начал пожирать свою убившуюся добычу.

Красивый орлан, более осторожный, чем его товарищи, не допустил меня шагов на двести и, описывая круги, поднялся сначала высоко вверх, а потом совсем улетел. Однако я не терял надежды, что он возвратится. Было уже не рано, я приказал остановиться на ночлег и развьючивать лошадей, а сам устроил засадку, повесив для приманки незадолго перед тем убитую козу. Не прошло и получаса, как прилетели орланы белохвостые и, усевшись на деревьях, сладко поглядывали на приманку, но желанный гость не являлся, так что я напрасно прождал его до вечера.

На другой день чуть свет я опять уже был в засадке и просидел в ней часов до девяти утра, но все-таки неудачно: морской орлан хотя и прилетел на этот раз вместе с другими, но, как будто чуя опасность, держался вдали и садился там на деревья, не подлетая к приманке.

Наконец мы сделали перевал через главную ось Сихотэ-Алиня и спустились в верховья реки Лифудин.

Первая ночь захватила нас в нескольких километрах ниже перевала, в тайге, где не было даже воды. Однако, нечего делать, надо было останавливаться ночевать. Прежде всего разгребли снег, который лежал везде толстым слоем, в 60 сантиметров, и развели костер, чтобы сначала немного отогреться. Потом развьючили лошадей, которых некуда было отпускать кормиться (в тайге нет и клочка травы); поэтому я велел дать им ячменя и привязать на ночь к деревьям.

Холод был страшный (–20 °C), и еще счастье, что здесь в лесу не хватал нас ветер, который дул целый день, не стих и к вечеру. За неимением воды мы натаяли сначала снегу, а потом сварили чай и ужин. Ни до одной железной вещи нельзя было дотронуться, чтобы не пристали к ней руки. Около полуночи я улегся вместе с товарищем и собакой возле самого костра на нарубленных еловых ветках и велел закрыть нас сложенной палаткой. Скоро сон отогнал мрачные думы; но этот сон на морозе какой-то особенный — тяжелый и не успокаивающий человека. От дыхания обыкновенно намерзают сосульки на усах и бороде и часто, растаяв, страшно неприятными каплями катятся через рубашку на тело.

Другая и третья ночи были проведены так же, как и первая, на снегу и морозе, который не только не уменьшился, но даже еще увеличился на несколько градусов.

7 января мы прибыли в станицу Буссе, чем и кончилась наша зимняя экспедиция, продолжавшаяся почти три месяца. В течение их я сделал 1130 километров.

Не узнал я теперь знакомые места на Уссури; здесь снег везде лежал на полметра глубины, и намело такие сугробы, которые можно видеть только на далеком севере. В тех местах, где летом нельзя было пробраться по травянистым зарослям, теперь только кое-где торчали засохшие стебли. Даже виноград, переплетавшийся такой густой стеной, теперь казался чем-то вроде веревок, безобразно обвивавшихся вокруг кустарников и деревьев. На островах реки густые, непроходимые заросли тальника выглядели довольно редкими, а луга, пестревшие летом ярким ковром различных цветов, теперь белели, как снеговая тундра. Даже птиц почти совсем не было видно, кроме тетеревов да изредка дятлов и синиц.