Проведя около месяца в Новгородской гавани и ее окрестностях, я предпринял вьючную экспедицию в гавань Ольга и оттуда на реку Уссури. Цель моей экспедиции заключалась в том, чтобы ознакомиться с этой малоизвестной частью Южно-Уссурийского края. Кроме того, у меня было служебное поручение — переписать наших крестьян, живущих на Сучане и возле гавани Ольга.

Сборы в дорогу не обошлись без больших хлопот. Нужно было купить шесть лошадей и снарядить их всей вьючной принадлежностью. Это далеко не легко и не дешево в здешних местах, где часто нельзя достать самых обыкновенных вещей: ремней, веревок и т. д. Однако кое-как удалось уладить все для дороги, и 16 октября я выступил из гавани. Кроме товарища, неизменного спутника моих странствований, я взял с собой еще двух солдат для помощи и присмотра за вьючными лошадьми.

Лошади везли кое-какие вещи, бывшие со мной в дороге, продовольствие — несколько десятков килограммов сухарей и мешок проса. Одна лошадь была специально навьючена дробью, свинцом, порохом и другими принадлежностями охоты.

Охота составляла главный источник нашего продовольствия, так как при обилии птиц и зверей в здешнем крае можно было иметь сколько угодно свежего мяса. В течение полутора лет, проведенных мною в экспедициях по Уссурийскому краю, я расстрелял вместе с товарищем 200 килограммов дроби и свинца. Такая цифра наглядно говорит, каково обилие дичи и какова охота в девственных местах Уссурийского края.

От залива Посьет и до гавани Ольга я намеревался следовать, держась морского побережья, которое здесь везде однообразно.

Быстро начали мелькать дни моего путешествия… Обыкновенно, вставши с рассветом, я приказывал вьючить лошадей, которые должны были следовать вместе с солдатами по указанному направлению; сам я отправлялся вперед, иногда вместе с товарищем или чаще один. На случай встречи с каким-нибудь врагом — человеком или зверем — я имел при себе, кроме ружья, кинжал и револьвер, а неизменный друг — легавая собака всегда заранее могла предупредить об опасности.

Особенную заманчивость всегда имели для меня эти одинокие странствования по здешним первобытным лесам. Единственная тропинка, бывало, чуть заметно вьется среди густых зарослей кустарников и травы, иногда вышиной больше 2 метров. Кругом не видно ни малейшего следа руки человека: все дико, пустынно, нетронуто. Только звери то там, то здесь мелькают по сторонам, напоминая путнику, что и эти леса полны жизни, но жизни дикой, своеобразной…

Часто, увлекшись охотой, я заходил далеко в сторону от тропинки и догонял своих спутников уже на ночлеге, который выбирался обыкновенно в лесу или на песчаном берегу быстрой горной речки.

Живо разводили костер, лошадей пускали на пастбище, а мы, покончив свои работы, ложились под великолепным пологом ясного ночного неба и засыпали крепким сном под музыкальные звуки лебединого крика или под шум буруна, если такая ночевка случалась недалеко от берега моря.

Путь из Новгородской гавани лежал к посту Раздольный на реке Суйфун. Здесь идет на протяжении около 180 километров вьючная почтовая тропа. Она проложена довольно хорошо, и в некоторых местах устроены даже мосты через речки.

Несмотря на мелководье береговых речек Японского моря, везде я встречал в них множество красной рыбы, которая заходит сюда для метания икры.

Русские и китайцы ловят красную рыбу большими, плетенными из тальника мордами, которые кладут в реку, загораживая ее поперек, или просто крючьями, привязанными штук по десять к длинной палке, без всякой приманки. Проходящая мимо рыба сама задевает за крючки, дергает палку, и человек, держащий ее в руках, вытаскивает пойманную добычу на берег.

Во время сильного хода морды осматривают утром и вечером и всякий раз обыкновенно находят в них пятьдесят, сто и даже больше рыб. Они иногда до того набьются в эту плетушку, что совсем не оставляют свободного места.

Удивительно, как далеко заходит красная рыба по мелким горным речкам морского побережья. Я видел ее и бил из ружья в таких лесных ручьях, которые имели не более 2 метров ширины и глубину во многих местах меньшую, чем толщина самой рыбы; спинной плавник ее выходил тогда совсем наружу из воды.

Горные хребты, окружающие долины береговых рек, сплошь покрыты дремучими, преимущественно лиственными лесами. Здесь живет множество различных зверей.

Местные жители добывают их посредством ловли в ямы.

В лесу, где, по охотничьим приметам, наиболее любит бродить зверь, устраивается из срубленных деревьев и валежника засека вышиной около 1,5 метра. В такой засеке на расстоянии 200–300 метров выкапывают глубокие ямы с более широким основанием, чем верхушка, то есть с наклонными боками. Отверстие ямы закладывается тонким хворостом или сухой травой, так что предательская ловушка совсем незаметна. Перед ней вбивается ряд колышков, на которые кладется жердь, для того, чтобы животное непременно сделало скачок и, пробив покрышку ямы, свалилось бы в нее.

Так действительно и случается. Олень, коза или какой-либо другой большой зверь, встречая в лесу засеку, направляется вдоль нее, пока не найдет отверстие, куда прыгает через набитые колышки и попадает в ловушку.

Иногда подобные засеки устраиваются на большие расстояния. Поперек всего полуострова Муравьев-Амурский устроена засека, которая имеет в длину 20 километров и около ста пятидесяти ям. Кроме оленей и коз, в них попадают кабаны и волки. Случалось даже, что тигр проваливался в эту западню, но всегда одним прыжком выходил на свободу.

Пойманных в ямы самцов пятнистых оленей и изюбрей китайцы приводят домой живыми, помещают их здесь в особых стойлах и кормят сеном до того времени, пока у них спадут старые рога и заменятся новыми, так называемыми пантами. Тогда оленей убивают и за молодые рога выручают хорошие деньги.

Часто медведи достают из ям попавших зверей и съедают. Иногда мишка сам спускается в яму, часто до половины наполненную водой, и ест там козу или оленя. Замечательно, что, как ни неловок кажется с первого взгляда неуклюжий зверь, всегда он сумеет выбраться благополучно из ямы. Если яма глубока, то, по рассказам промышленников, мишка приносит предварительно толстое бревно, спускается по нему в яму и вылезает из нее.

Кроме того, китайцы и другие местные жители охотятся за зверями с фитильными ружьями. У этих ружей ствол среднего калибра, длиной 180 сантиметров, и короткое ложе вроде ручки у пистолета. Замок состоит только из курка, спуска и пружины, прикрепленной на внешней стороне. Для стрельбы в курок вставляется зажженный фитиль; он, падая при спуске пружины на полку, воспламеняет насыпанный на ней порох.

В дождь из такого ружья совсем нельзя стрелять, да и во всякое другое время чересчур много хлопот.

При охоте за большими зверями китайцы кладут в свое ружье огромный снаряд — раз в пять больше нашего обыкновенного — и загоняют в ствол от пяти до семи пуль, сделанных по калибру ружья, так что заряд по длине иногда занимает больше 30 сантиметров. Можно себе представить, как сильна бывает отдача при выстреле, когда охотник должен еще приложить короткую ручку этого ружья к своей правой щеке. Обыкновенно после выстрела подобным снарядом стрелок получает такой удар в лицо, что делает бог знает какую гримасу. Мне несколько раз случалось видеть ярых охотников, у которых постоянно были вспухшие правые щеки.

От поста Раздольный мой путь лежал к Владивостоку. Отвратительнейшая тропинка вела сначала по болотам Суйфунской долины, а затем мимо вершины Амурского залива направилась берегом моря вдоль полуострова Муравьев-Амурский.

Совершенно посохшая трава везде уже истреблялась пожарами, или, как их здесь называют, палами, которые весной и осенью нарочно пускаются местными жителями, чтобы облегчить охоту за зверями и вообще для уничтожения страшных травянистых зарослей, успевающих развиваться во время лета.

Способ распространения палов самый легкий: стоит только зажечь одну былинку засохшей травы, и пожар, особенно во время ветра, распространяется на большое пространство со страшной быстротой.

Черное облако дыма обозначает днем направление огня, впереди которого, спасаясь от пожирающей стихии, бегут различные звери и летят стаи птиц. Не раз и мне самому вместе с вьючными лошадьми случалось выжидать, пока пронесется огненная струя, а иногда даже уходить вброд на противоположную сторону реки.

Ночью горящие палы представляют великолепную картину. Извиваясь змеей, бежит огненная струя и вдруг, встречая массы более сухой и высокой травы, вспыхивает ярким пламенем и опять движется дальше узкой лентой.

Под вечер 26 октября я добрался до Владивостока. В ту же ночь поднялась сильная метель и продолжалась до полудня следующего дня. Снегу выпало сантиметров на 20. Я слушал завывание бури и благодарил судьбу, что успел добраться до жилья, а то пришлось бы целую ночь мерзнуть под открытым небом. Замечательно, что накануне этой метели я нашел в лесу вторично расцветший куст рододендрона, который так отрадно было видеть среди оголенных деревьев и иссохших листьев, кучами наваленных на землю.

Почти все мои лошади сбили себе спины, частью от дурной дороги, частью от неумения вьючить. Поэтому я решился прожить с неделю во Владивостоке, чтобы заменить сильно сбитых лошадей новыми, а другим дать немного оправиться.

Владивосток вытянут на протяжении более километра по северному берегу бухты Золотой Рог, обширной, глубокой, со всех сторон обставленной горами и потому чрезвычайно удобной для стоянки судов.

Кроме солдатских казарм, офицерского флигеля, механической мастерской, различных складов провианта и других запасов, в нем считается около пятидесяти казенных и частных домов да десятка два китайских фанз. Число жителей, кроме китайцев, но вместе с войсками, простирается до пятисот человек.

Я воспользовался снегом, выпавшим 27 октября, и на другой день отправился вместе с знакомым офицером на охоту в лес, который начинается рядом с последними домами Владивостока.

Не успели отойти мы и двух километров от города, как я заметил семь аксисов, которые спокойно бродили возле оврага. Место было довольно открытое, поэтому я спрятался за дерево и выждал, пока все эти олени спустились в овраг. Я воспользовался тем, что из-за встречного ветра звери не могли меня почуять, и бегом пустился к оврагу. Подкравшись затем осторожно к его окраине, я увидал всех семерых аксисов. Они спокойно поднимались на противоположный скат в расстоянии каких-нибудь ста шагов от меня. В первый раз в жизни видел я так близко от себя этих красивых зверей и, как обыкновенно бывает в таких случаях с горячим охотником, дал промах из обоих стволов своего штуцера.

Крайне огорченный такой неудачей и проклиная свою горячность, я снова зарядил штуцер и пустился с товарищем, который тем временем подошел на выстрелы, преследовать ушедших оленей. Долго ходили мы по следам, подымались с горы на гору, наконец опять увидали все стадо. Оно шло наискось от нас в гору. Я отправил своего товарища подходить прямо, а сам пустился наперерез и, пробежав с полкилометра, наткнулся не далее как шагах в пятидесяти на всех оленей, которые, перевалив через гору, спускались в падь. Опять потемнело у меня в глазах при такой встрече, и опять — стыдно сказать — я дал промах из обоих стволов. К довершению огорчений, после выстрелов все стадо, прибавив немного рыси, продолжало бежать по прежнему направлению мимо меня. Выхватив из-за пояса револьвер, я успел после пяти осечек еще раз выстрелить вдогонку.

После вторичной салютации^[4], конечно, нечего было и думать о преследовании зверей. День клонился к вечеру, и мы вернулись во Владивосток.

Дурно спалось мне всю ночь. Никак не мог забыть я об оленях и чуть свет опять отправился в лес с тем же товарищем, дав себе клятву не горячиться и стрелять обдуманно.

Вообще сильная охотничья горячность много мешала мне сначала в здешних баснословных охотах за птицами и зверями. Однако впоследствии я до того привык ко всему этому, что хотя не совсем равнодушно, но довольно спокойно мог видеть и козу, и оленя, и других тварей, обитающих в лесу.

Почти до полудня проходил я на этот раз, не видав ничего, и уже отчаивался в удаче охоты, как вдруг заметил аксисов, которые шли по направлению ко мне. Я спрятался за вывороченный корень дерева, который, по счастью, оказался в двух шагах, и ждал с замирающим сердцем, пока звери подойдут на верный выстрел. И вот совершенно спокойно один олень остановился шагах в ста двадцати. Мешкать было нечего, я спустил курок, и пуля, пробив зверя насквозь, сразу уложила его на месте. Другой его товарищ, ошеломленный выстрелом и не зная, откуда опасность, сделал несколько прыжков и остановился за кустами, посматривая на своего собрата, который еще барахтался на земле.

Опять не утерпел я и, опасаясь, чтобы здоровый олень совсем не ушел, выстрелил в него из другого ствола, но пуля, пущенная по кустам, не попала в цель.

После вторичного выстрела аксис бросился со всех ног и, подскочив ко мне шагов на тридцать, снова остановился, смотря на убитого товарища. Дрожащими от волнения руками достал я патрон, зарядил штуцер и уже начал надевать пистон, как вдруг зверь, почуяв меня, мелькнул как стрела и исчез в кустах. Затем я выпотрошил убитого и оставил его в лесу до завтра, а сам продолжал охотиться, но ничего более не убил.

Между тем мой товарищ наткнулся на стадо аксисов и одним выстрелом убил двух: одного в шею навылет, а другого той же пулей в грудь.

На другой день мы взяли трех лошадей и привезли убитых оленей во Владивосток.

4 ноября я выступил из Владивостока в дальнейший путь, прошел вверх по полуострову Муравьев-Амурский и в полдень шестого числа добрался до нашего поста в вершине Уссурийского залива.

Недалеко отсюда предстояла переправа через устье реки Майхэ, которая имеет здесь метров полтораста ширины, хотя глубокие места только на половину этого расстояния.

На следующий день мы снарядили небольшую лодку, на которой сначала перевезли на противоположную сторону реки наши вещи и вьючные принадлежности, а потом переехали мы с товарищем. Я приказал всех лошадей пустить вплавь. К довершению трудностей переправы по реке неслись небольшие льдины, а берега замерзли на несколько метров, так что сначала пришлось прорубать проход для лодки и лошадей.

Пока было мелко, дело шло хорошо. Вслед за передней лошадью, которую вели на поводу мои солдаты, бывшие в лодке, остальные шли в линию одна за другой. Но как только началось глубокое место и, на беду, небольшая льдина врезалась в середину лошадей, они сбились с направления и сначала стали кружиться на одном месте, а потом три из них поплыли вниз по реке в море.

Солдаты в лодке растерялись и не знали, что делать: спасать ли тех лошадей, которые еще кружились в реке, или броситься за уплывавшими. Положение было довольно критическое, тем более что мы с товарищем, стоя на берегу, не могли ничем пособить со своей стороны.

Наконец солдатам удалось направить четырех бывших еще в реке лошадей к нашему берегу. Добравшись до мели, они могли встать на ноги и были уже в безопасности. Солдаты в лодке проводили их до этого места и бросились за тремя лошадьми, которые уплыли уже довольно далеко в море. Совершенно изнеможенные, эти лошади едва болтали ногами, и наконец одна из них погрузилась на дно. Две другие с большим трудом были подтащены к отмели и выведены на берег. Сильно озябшие, все лошади дрожали, как в лихорадке, так что мы сначала водили их около часу, чтобы согреть и обсушить, а потом завьючили и к вечеру пришли на устье реки Цымухэ.

До последнего времени Цымухэ была главным притоном для всякого сброда, который приходил к нам из пограничных частей Маньчжурии. Богатые земледельческие фанзы, находившиеся здесь, снабжали жизненными припасами золотопромышленников и ловцов морской капусты, а на зиму для развлечения отчаянного люда открывали у себя игорные дома.

Одна из таких фанз была возле самой нашей деревни. Я пробыл здесь целые сутки и нарочно отправился посмотреть на игру китайцев.

Когда я пришел в фанзу, был уже первый час дня, и игра была в полном разгаре. На нарах, обведенных вокруг стен, стояло семь столиков, и за каждым из них сидело по четыре китайца в своем обыкновенном положении, то есть поджав под себя ноги. Одни из них играли в кости, а другие — в карты.

Все играющие курили трубки и без всяких разговоров вели свое дело, так что в фанзе, несмотря на большое число людей, очень говорливых в другое время, теперь была совершенная тишина. Действительно, замечательно хладнокровие, с которым китайцы делают даже последнюю ставку. Ни голос, ни выражение лица не выдают внутренней борьбы, которая, конечно, происходит у всякого азартного игрока в подобном случае.

Среди играющих на особом столе сидел писарь, сводивший все счеты и писавший расписки тем китайцам, которые проиграли наличные и играли уже в долг.

Китайцы вообще страстные и притом азартные игроки, так что многие из них проигрывают иногда все свое состояние. В этой же фанзе состоял прислужником один китаец, который проиграл сначала деньги, потом хлеб, наконец фанзу и поступил в работники.

От устья Цымухэ наш путь лежал к реке Шитохэ, откуда тропинка, и без того плохая, сделалась почти незаметной, особенно там, где она шла по лугам и горным падям, где уже лежал снег. Притом я следовал без проводника и определял свой путь только по компасу, карте, расспросам местных жителей.

— Тау-ю (есть ли дорога)? — спросишь, бывало, у китайца.

— Ю (есть).

— Ига-тау (одна ли тропинка или от нее отходят боковые ветви)?

На вторичный вопрос китаец начинает много говорить, но из всего этого можешь понять только утвердительный или отрицательный ответ, а подробности, иногда очень важные, всегда пропадают даром.

Потом китаец обыкновенно идет показать самую тропинку, которая начинается у его фанзы.

Но какова эта тропинка? Всякая межа между десятинами наших пашен в десять раз приметнее этой тропинки; по ней только изредка пробредет китаец или другой местный житель, но измятая трава тотчас же опять поднимается и растет с прежней силой. Новичок (можно держать пари) не пройдет, не сбившись, и трех километров по большей части местных тропинок, единственных путей сообщения в здешнем крае.

Идешь, бывало, по тропинке, указанной китайцем; прошел километр, другой, третий… Хотя и не особенно хороша, но все-таки заметно вьется дорожка то между кустами, то по высоким травянистым зарослям падей и долин. Вдруг эта тропинка разделяется на две: одна идет направо, другая налево. Изволь идти по какой хочешь! Помнится, китаец что-то бормотал в фанзе, может быть, и про это место, но кто его знает, о чем он говорил? Посмотришь, бывало, направление по солнцу или по компасу и идешь по той тропинке, которая, сколько кажется, направляется в нужную сторону. Я шел всегда за несколько километров впереди своих лошадей и обыкновенно клал на таких перекрестках заметки, всего чаще бумажки: они указывали товарищу и солдатам, куда нужно идти. Правда, несколько раз случалось блуждать, даже ворочаться назад, или еще хуже: пройдя целый день, вновь выходить на прежнее место, но в несравненно большей части случаев я угадывал истинное направление дорог.

Мы прошли от реки Шитохэ километров 15 по лесу и вдруг наткнулись на фанзу, стоявшую среди небольшой, свободной от деревьев площадки. Такие одинокие фанзы встречаются иногда в здешних лесах. Они устраиваются китайцами исключительно для охотничьих целей, поэтому и называются зверовыми. Чтобы обезопасить их от нападения тигра, они всегда обносятся толстым высоким тыном, через который зверь не может ни пролезть, ни перескочить.

Ворота в ограде фанзы были снаружи приперты бревном. Я отбросил его и вошел во двор, но там не было ни души, хотя все указывало, что здесь жили недавно. В пустых стойлах, где содержали пойманных оленей, еще лежало сено, в пристройке рядом насыпаны были хлеб и бобы, в самой фанзе стояла различная посуда, запертые ящики, даже котел с вареным, хотя уже замерзшим просом, но ни одного живого существа — ни собаки, ни даже кошки, а их китайцы обыкновенно держат по нескольку. Я был в недоумении, куда могли деваться хозяева и все обитатели, подождал здесь своих лошадей и направился дальше.

От фанзы шли целых три тропинки, так что сперва нужно было угадать, по которой из них идти. Я знал в общем направление своего пути и, определив его по компасу, направился по одной из тропинок, но она, пройдя шагов сто, уперлась в ручей и кончилась. Нечего было делать, пошел я по другой тропинке, но и та через полкилометра потерялась в лесу. Я вернулся к фанзе и направился по последней тропе; однако и эта оказалась не лучше двух других и также кончилась шагов через двести у нарубленных дров.

В третий раз вернулись мы к фанзе и, не зная, куда идти, остались ночевать в ней, потому что дело уже клонилось к вечеру. Вошли во двор, развьючили лошадей и разместили их по стойлам, в которых лежало готовое сено. Затем разложили в фанзе огонь и принялись готовить ужин. Тут нашлись и ведра для воды, и котелки для нагревания ее, столы, скамейки, даже соль и просо — словом, все было к услугам, за исключением только одних хозяев. Точь-в-точь как в сказке о заблудившемся охотнике, которую я слышал в раннем детстве.

Куда же девались хозяева фанзы?

Всего вероятнее, они были задавлены тигром; иначе я не могу объяснить себе, каким образом китайцы могли бросить фанзу со всем имуществом. Правда, иногда китайцы делают это, уходя ненадолго в лес. Но здесь замерзшее вареное просо, отсутствие собак и кошек — непременной принадлежности каждой фанзы — ясно говорили, что довольно много дней прошло с тех пор, как фанза опустела. Быть может, один или два китайца, жившие здесь, отправились в лес на охоту или за дровами, наткнулись там на тигра и были им разорваны, а фанзу, с припертой в ограде дверью, с тех пор никто не посещал — это далеко не редкость в здешних пустынных местах.

Мы переночевали совершенно благополучно. На другой день утром я пошел отыскивать тропинку и, сделав большой круг, действительно нашел ее. Эта тропинка, дойдя до ручья возле фанзы, круто поворачивала в сторону, а так как здесь место заросло густым кустарником и притом было покрыто снегом, то вчера мы и не заметили поворота.

Мы завьючили лошадей и отправились дальше. День был чисто весенний: в полдень термометр в тени показывал +5 °C, и, несмотря на 11 ноября, я слышал еще жужжание летавшей мухи. Вообще с самого выхода из Новгородской гавани, уже почти месяц, за исключением одной метели с 26 по 27 октября, погода стояла отличная, ясная и довольно теплая. Хотя на восходе солнца обыкновенно бывал небольшой мороз, но в полдень термометр почти всегда поднимался выше нуля на несколько градусов.

Я как будто сглазил погоду, похвалив ее в своем дневнике: на следующий день с утра пошел дождь, а к вечеру поднялась сильная метель, продолжавшаяся всю ночь.

Метель застала нас на реке Ся-Удми. Поблизости не было фанзы, и пришлось ночевать в лесу, несмотря на то что днем мы сильно промокли, а ночью поднялся сильный ветер и ударил мороз в 8°. С трудом могли мы общими силами развести огонь и целую ночь просидели возле него почти без сна.

Осенний перелет птиц теперь кончился, и по заливам моря уже не стало видно прежних огромных стай лебедей, гусей, уток, а по песчаным и грязным отмелям — цапель и куликов. Зато везде в лесах мы находили множество рябчиков и фазанов; также часто встречались голубые сороки, дятлы, дрозды, еще продолжавшие свой осенний перелет, и свиристели, появившиеся здесь с начала ноября. Но самыми неотвязчивыми спутниками были черные вороны. Не успеешь, бывало, остановиться и разложить костер, как они уже обсядут кругом по деревьям и ждут нашего ухода, если привал бывает днем; если же это ночлег, то, просидев на месте до вечера, опять появляются утром на прежних местах. Особенно возненавидел я этих птиц с тех пор, как они украли у меня несколько фазанов: я, убив их дорогою, клал обыкновенно на тропинке, а солдаты, шедшие сзади с лошадьми, подбирали их.