Я поставил целью предстоящей летней экскурсии исследование истоков Желтой реки и местности далее к югу.

Исследование неведомых местностей Тибета должно было вестись по заранее составленному плану посредством непродолжительных экскурсий от опорных складочных пунктов.

Мы устроили складочный пункт у князя Барун-Засака, соседа Дзун-Засака. Для караула оставили шесть казаков во главе с Иринчиновым. Казакам были даны книжки для чтения и семена кое-каких овощей на посев; впрочем, казаки оказались плохими огородниками, но читать книжки очень любили во всякое свободное время путешествия. Несколько человек неграмотных в нашем экспедиционном отряде выучились во время путешествия читать, а некоторые и писать.

Другие участники экспедиции, четырнадцать человек, должны были отправиться в предстоящую экскурсию сроком на три-четыре месяца.

Тронулись в путь 10 мая, перевалили через хребет Бурхан-Будда и пошли от его южного склона к истокам Желтой реки.

Миновав высокую столовидную гору Урундуши и перейдя затем неширокую гряду в беспорядке насыпанных горок, мы вышли к восточному устью обширной болотистой котловины Одонь-Тала^[29], где лежат истоки знаменитой Желтой реки. Это был первый крупный успех нашего нынешнего путешествия, и вообще прибавилось для нас решение еще одной важной географической задачи.

Котловина Одонь-Тала некогда была дном обширного озера, а теперь покрыта множеством мото-шириков (кочковатых болот), ключей и маленьких озер. В общем, Одонь-Тала представляет, только в увеличенных размерах, то же самое, что и бесчисленные мото-ширики, разбросанные по всему Северо-Восточному Тибету в высоких горных долинах и на северных склонах гор.

Вечноснеговых гор в области истоков Желтой реки нет вовсе. Кроме озерков и мото-шириков, вьются небольшие речки, которые сливаются в два главных потока, равных по величине. Оба потока соединяются в северо-восточном углу Одонь-Тала, у подошвы горного отрога, вдающегося клином с юго-востока.

Отсюда, собственно от слияния всей воды Одонь-Тала, и зарождается знаменитая Желтая река, получающая у своей колыбели монгольское название Солома.

По выходе из Одонь-Тала Желтая река тотчас принимает с севера небольшую речку, направляется к востоку и километров через 25 впадает в большое озеро. Рядом с ним, дальше к востоку, лежит другое обширное озеро; через него также проходит Желтая река. От истока до впадения в западное озеро река разделяется на несколько рукавов, которые быстро бегут невдалеке друг от друга и нередко между собой соединяются; поблизости нашей переправы таких рукавов было два-три, местами четыре; ширина всего русла реки, покрытого галькой, простиралась до половины километра.

На северо-восточной окраине Одонь-Тала стоит невысокая гора. На вершине этой горы сложен маленький «обо», и здесь ежегодно приносятся жертвы духам, питающим истоки великой китайской реки.

Для этой цели наряжается из города Синин, по распоряжению тамошнего губернатора чиновник в ранге генерала с несколькими меньшими чинами. Они приезжают в Цайдам, где к ним присоединяются цайдамские князья или их поверенные, и в седьмом месяце, то есть в конце нашего июля или в начале августа, отправляются на Одонь-Тала. Сюда же, к жертвенной горе, стекаются в это время монголы Цайдама и еще более тангутов из ближайших местностей.

Посольство восходит на гору, становится возле «обо» и читает присланную из Пекина на желтой бумаге за подписью богдыхана молитву, в которой духи Одонь-Тала упрашиваются давать воду Желтой реке, питающей около сотни миллионов населения Китая. Затем приносится жертва — из одной белой лошади, белой коровы, девяти белых баранов, трех свиней и нескольких белых же куриц. Все животные закалываются, и мясо раздается богомольцам.

На Одонь-Тала посольство проводит двое или трое суток и возвращается обратно. На путевые издержки его высылается из Пекина 1300 лан серебра.

Утром 17 мая мы перешли вброд несколько мелких рукавов новорожденной Хуанхэ и разбили бивуак на правом ее берегу, в трех километрах ниже выхода ее из Одонь-Тала. Таким образом, давнишние наши стремления увенчались, наконец, успехом: мы видели теперь воочию таинственную колыбель великой китайской реки и пили воду из ее истоков; радости нашей не имелось конца…

Перед вечером я взошел на эту гору вместе с Роборовским. Широкий горизонт раскинулся тогда перед нами. К западу как на ладони видна была котловина Одонь-Тала, усеянная ключевыми озерками, ярко блестевшими под лучами заходившего солнца. К востоку широкой гладью уходила болотистая долина Желтой реки, а за ней величаво лежала огромная зеркальная поверхность западного озера. Около часа провели мы на вершине горы, наслаждаясь открывшимися перед нами панорамами и стараясь запечатлеть в памяти их мельчайшие детали.

На другой день я отправился с двумя казаками в разъезд для обследования озер. Провизии мы взяли на трое суток, захватили также с собою и шубы на случай столь обыденной в Тибете непогоды.

До полудня мы проехали 18 километров вниз по левому берегу Желтой реки и, встретив хорошее, кормное для лошадей местечко, остановились здесь на привал. Живо были расседланы лошади и отпущены на траву; сами же мы вскипятили чай и хорошо закусили привезенною с собою бараниной. Затем, пока накормятся лошади, двое из нас задремали, а один остался на карауле.

Вскоре караульный разбудил меня и указал на двух медведей, спокойно прогуливавшихся в расстоянии от нас немного более километра. Сон мой как рукой сняло. Живо забросил я на плечи свой штуцер и вместе с казаком Телешовым отправился к заманчивым зверям.

Придя на место, где они были, мы встретили вместо двух четырех медведей и, постреляв довольно по ним, убили самца и самку; другой самец, набежавший с испугу на наш бивуак, был убит оставшимся там казаком. Таким образом, мы добыли в коллекцию сразу трех редкостных тибетских медведей.

Мы провозились до наступления сумерек. Пришлось остаться ночевать на месте привала, но такая задержка оказалась к нашему благополучию.

После хорошей и теплой в течение целого дня погоды к вечеру заоблачнело, а когда совсем стемнело, неожиданно разразилась гроза с сильной метелью. Гром скоро перестал, но метель вместе с бурей не унималась в течение целой ночи. К утру снег выпал в 30 сантиметров толщиною. Я спал на войлоке в ложбинке, и меня совершенно занесло снегом. Под такою покрышкою было тепло, хотя и не совсем приятно, когда таявший от дыхания снег начинал пускать капли воды под бок, иногда и за шею.

С большим трудом, увязая в грязи и в снегу, мы к двум часам дня вернулись к бивуаку.

Метель стихла лишь к вечеру; затем небо разъяснело, и к утру грянул мороз в 23 °C. И это случилось 20 мая под 35° северной широты! Весьма красноречивый факт для характеристики климата Тибетского нагорья.

Весь следующий день зима вокруг нас была полная — все бело, ни одной проталины, санный путь отличный. Несладко приходилось теперь зверям, в особенности антилопам оронго, которые, пробегая по обледеневшему ночью снегу, резали себе в кровь ноги и, вероятно, легко доставались в добычу волкам. От холода и недостатка пищи погибло также много птиц, в особенности мелких пташек.

Мы вышли из Одонь-Тала и на седьмой день перешли через водораздел области истоков Хуанхэ к бассейну верхнего течения Янцзыцзяна, или Дичю (так называют здесь эту реку тангуты).

На месте нашего перехода не встретилось значительных гор, но этот водораздел резко разграничивал характер лежащих около местностей: к северу залегает плато, общее для всего Северного Тибета, к югу тотчас является горная альпийская страна. Горы сразу становятся высоки, круты и труднодоступны.

Мы миновали водораздел двух великих китайских рек и через 20 километров пути вошли в настоящую альпийскую область гор. Резко изменился характер местности. Вместо однообразного утомительного плато встали горы с изборожденным рельефом, мото-ширики исчезли; на смену им явились зеленеющие по дну ущелий лужайки, показались цветы, насекомые, иные птицы. От самых южно-кукунорских гор мы ничего подобного не видали. В гербарий сразу прибавилось более тридцати видов цветов, тогда как за весь апрель и май мы нашли только сорок пять видов цветущих растений.

Мы дневали здесь на берегу маленькой речки Дичю. Вода в речке в это время стояла довольно высоко и была совершенно красного цвета от размываемой в верховье красной глины. Мы пошли наугад вниз по этой речке, но через 15 километров пути пришлось остановиться, потому что наша речка впала в другую, гораздо большую; через нее мы едва переправились. Впереди виднелись скалы и теснины — предстояла еще худшая местность для верблюдов.

Нам удалось найти проводника-тангута. Он уверял, что через Дичю переправиться с верблюдами при теперешней большой воде будет невозможно. Эту горькую истину мы и сами предугадывали: даже небольшие горные речки трудно было переходить при большой воде. Никто и никогда на верблюдах здесь еще не ходил. Многие из тангутов вовсе не видали этих животных и даже брали их помет на показ своим домочадцам.

Мы пошли к реке Дичю обходным путем, перевалили через два хребта и утром 10 июня вышли на берег Дичю, то есть к верховью знаменитой Янцзыцзян, или Голубой реки, как назвали ее французы.

На бивуаке, где мы провели семь дней, наши занятия потекли обычным чередом: ежедневно производили экскурсии по ближайшим окрестностям, собирали растения, иногда охотились за зверями и ловили рыбу в Дичю. Сравнительно с Тибетским плато научная добыча была во много раз лучше.

Двинуться вниз по Дичю, ее берегом, было нельзя: этот путь не дальше километра от нашего бивуака преграждали высокие скалы. Следование вверх по реке было бесцельно, ибо оно приводило нас к ранее обследованной части Тибетского плато. Переправиться также было невозможно, так как верблюды не смогли бы перейти реку.

Я решил поэтому отложить попытку переправиться через Дичю или двигаться вверх по ней. Взамен того я наметил вернуться прежним путем к истокам Желтой реки и заняться исследованием больших озер ее верхнего течения.

Дичю здесь стеснена горами и имеет при большой летней воде 170–190 метров ширины; течение очень быстрое, хотя большей частью ровное; лишь местами вода бешено скачет по камням, загромождающим русло. Вода летом совершенно мутная и желтая.

За семь дней нашего пребывания на Дичю и при обратном переходе к плато Тибета во второй половине июня флора горной области быстро подвинулась вперед в своем летнем развитии. Недавно бывшие изжелта-серыми горные склоны, от глубоких долин вплоть до бесплодных россыпей верхнего пояса, теперь всюду позеленели.

Тангуты горной области Дичю значительно отличаются от своих собратий, живущих в Ганьсу и на Кукуноре: они гораздо ближе стоят к монгольским племенам, обитающим в Танла и на верхней Хуанхэ. Эти тангуты носят общее название «кам»; китайцы называют тангутов-кам «хун-морл», то есть краснокожие. Некоторые из них своими физиономиями с длинными, рассыпанными по плечам волосами напомнили мне краснокожих индейцев Северной Америки, которых я видал когда-то на картинках; но всего больше они походят на цыган с примесью монгольского типа.

Для пищи тангутам-кам служит главным образом молоко в разных видах, затем чай, дзамба и реже мясо. Дзамба, приготовленная из ячменя, составляет единственную и весьма любимую мучную пищу. Заваривают ее горячим чаем с солью. Подобная еда в Тибете до того во всеобщем употреблении, что, например, тангут, желая укорить подростка, обыкновенно говорит: «Дзамбы еще замесить не умеешь».

Исключительное занятие описываемых тангутов — скотоводство, главным образом разведение яков и баранов. Кроме скотоводства, кое-где возле кумирен те же тангуты засевают в небольшом количестве ячмень для собственного пропитания. Затем некоторые из них копают золото, вообще изобильное в Тибете.

Во время приветствия важного лица тангуты-кам, так же как и тибетцы, высовывают язык, при прощании же с приятелем стукают друг друга головами.

18 июня мы покинули берега Дичю и направились прежним путем к истокам Желтой реки. Постоянные сильные дожди крайне затрудняли движение каравана. Притом воды в речках прибыло так много, что нечего было и думать о переправах вброд. Пришлось местами обходить броды по горам или ожидать временного спада воды; тогда наудалую мы лезли в быстрину и кое-как переправлялись.

На одной из таких переправ чуть было не приключилось великое для нас несчастье — В. И. Роборовский едва не утонул в реке Дичю.

Вода в речке в этот памятный нам день к утру немного сбыла, и верховые казаки отыскали брод глубиною около метра при ширине русла приблизительно 30 метров. Течение было очень быстрое; дно усыпано крупными валунами. Однако караван прошел благополучно. Остались на той стороне реки лишь наши бараны. Казаки вскоре также согнали их в воду, но здесь их понесло вниз по течению. Тогда Роборовский и несколько казаков бросились в реку, чтобы схватить переплывавших баранов; два из них с размаху ударились в лошадь Роборовского, и та вместе с седоком повалилась в воду. Быстрое течение подхватило и понесло. К счастью, Роборовский успел высвободить свои ноги из стремян, иначе он наверное бы захлебнулся.

Лошадь вскоре справилась и вышла на берег; Роборовский же, барахтаясь изо всех сил, никак не мог совладать с быстриной, тем более что винтовка, висевшая у него через плечо, сползла ремнем на руки и мешала плыть. Раза два-три Роборовский прятался с головой в мутную воду и срывался с валунов, за которые хотел уцепиться. Все это было делом одной-двух минут. Казаки, бывшие на той и на этой стороне реки, бросились на помощь, но испуганные лошади не лезли теперь в воду, а веревки или чего другого на первых порах ни у кого не оказалось. Между тем Роборовский значительно приблизился к берегу, где глубина поменьше. Тогда один из казаков вскочил в воду и вытащил Всеволода Ивановича. Тот сначала немного отдохнул, затем переехал прежним бродом на нашу сторону, переоделся здесь и, отделавшись лишь ушибом колена, как ни в чем не бывало продолжал путь с караваном. Так в путешествии, подобном нашему, беда может грянуть во всякую минуту нежданно-негаданно…

Утром 15 июля мы поднялись прежним путем на водораздел Желтой и Голубой реки и взошли опять на плато Тибета.

Здесь мало что напоминало летнюю пору года: трава на мото-шириках едва отросла на 2,5 сантиметра. Дожди нередко сменялись снегом, по ночам порядочно морозило. Болота, топи, разлившиеся речки встречались чуть не на каждом шагу и сильно тормозили движение каравана. Особенно труден был для нас переход от перевала до реки Джагын-Гол. Расстояние здесь только 16 километров, но мы шли их семь часов и измучились ужасно: все попутные мото-ширики сплошь были залиты водой, оголенные площади рыхлой глины с щебнем размочены в топкую грязь. Словом, пришлось идти по почти сплошному болоту.

Затем, лишь только мы тронулись с места, как пошел снег; вскоре он при сильном северо-западном ветре превратился в метель, залеплявшую глаза. Холод пронизывал до костей не только нас, но и облинявших теперь верблюдов. Они беспрестанно спотыкались, падали и вязли в грязи; приходилось их развьючивать и вытаскивать. Намокшие седла и вьюки делались значительно тяжелее, верблюды выбивались из сил. Едва-едва добрались мы вечером до Джагын-Гола. Здесь должны были удовольствоваться скромным даже для экспедиции ужином — намокший аргал вовсе не горел. Ночью небо разъяснело, и к утру мороз в 4 °C не только закрепил выпавший накануне снег, но даже покрыл стоячую воду довольно прочной ледяной коркой.

Выйдя на Джагын-Гол, мы решили следовать по ней до самого устья.

У нас не было проводника, и мы должны были прибегнуть к средству, которое уже не раз нами практиковалось, — к предварительной разведке местности посредством разъездов. В такие разъезды отправлялись обыкновенно втроем — я или один из помощников и двое казаков. Ввиду ненастной погоды и крайней необходимости быть настороже теперь наши разъезды не отдалялись от бивуака более чем на один караванный переход. Отправившись утром, к вечеру того же дня возвращались обратно.

Вниз по Джагын-Голу путь был довольно удобный, но передвигались мы медленно. Наши верблюды за последнее время очень устали и испортились; пять из них были уже брошены. Нелегко теперь было и всем нам: сырость всюду была ужасная, спали мы на мокрых войлоках, носили мокрое платье; наше оружие постоянно ржавело; растения, собираемые в гербарий, невозможно было просушить. Вьюки, войлочные седла верблюдов также не переставали мокнуть и через это значительно прибавлялись в своей тяжести.

Еще сильнее отзывались все эти невзгоды на казаках. На бивуаке двое из них ежедневно пасли караванных животных, нередко под проливным дождем или сильной метелью. Дежурный повар под таким же дождем или снегом варил чай и обед. Наконец, после всех дневных трудов, измокшие, озябшие и усталые казаки становились поочередно на две смены ночного караула.

Достаточно мучений приносила казакам возня с аргалом, единственным топливом здешней местности. Аргал, смачиваемый постоянными дождями, вовсе не горел; приходилось разламывать его на куски и урывками просушивать на солнце: изредка проглядывая, оно жгло довольно сильно. Такой полусухой аргал собирали потом в мешок и сохраняли, как драгоценность; его подбавляли в сырой аргал и раздували огонь кожаным мехом. Обыкновенно при подобной процедуре требовалось более часа времени, чтобы вскипятить чай; когда же падал дождь или снег, то приходилось иногда делать из войлока навес над очагом и возиться вдвое дольше с раздуванием того же аргала. Случалось, на такую работу ночные караульные употребляли почти целую ночь. Словом, служба казаков была теперь до крайности тяжелая, но они, как и прежде, держали себя молодцами и честно выполняли свой долг.

Желтая река, образовавшись из ключей и речек Одонь-Тала, вскоре затем проходит через два больших озера; в них скопляются воды значительной площади верховьев новорожденной реки и сразу увеличивают ее размер. Оба озера известны с древних времен китайцам под именами: западное — Цзярыннор и восточное — Н’ориннор. Но положение этих озер на географических картах правильно установлено не было, никто из европейцев их не посещал.

Оба озера лежат на высоте 4200 метров над уровнем моря и разделяются лишь горным перешейком шириною километров десять, местами, возможно, и меньше; то и другое озеро почти одинаковы, каждое имеет около 140 километров в окружности.

Желтая река окончательно выходит из озер в северо-восточной части озера Н’ориннор; дальше эту реку тангуты называют Мачю. Она стремится к востоку, делает крутую дугу, обходя вечноснеговой хребет, прорывает поперечные гряды Куэнь-Луня и направляется в пределы собственно Китая.

Неизвестные части реки лежат от выхода ее из озера Н’ориннор до устья реки Чурмын, где мы были в 1880 году. На этом протяжении, вероятно около 420 километров, Хуанхэ спадает на 1400 метров; большая часть такого падения, несомненно, приходится на прорывы горных хребтов, где течение Желтой реки чрезвычайно стремительное.

Мы пробрались вниз по Джагын-Голу и 23 июля разбили бивуак на правом берегу реки. Необходимо было осмотреть местность. На такую разведку отправился на следующий день Роборовский с двумя казаками. Перед вечером Роборовский вернулся и сообщил, что видел большую партию тангутов: они расположились на ночлег километрах в 12 от нашего бивуака. Я предположил, что это был проходящий караван, и не обратил на известие особенного внимания, тем более что по ночам мы имели возле себя оружие наготове, казаки держали караул и обе наши собаки отлично караулили.

Наступила ночь; она была облачная и очень темная; прошла она благополучно, только собаки сильно лаяли. Наши часовые этим не тревожились, они предполагали, что кругом бродят дикие яки: вчера днем их много паслось по окрестным долинам.

На рассвете дежурный казак разбудил Козлова посмотреть показание термометра и разбудил также своих товарищей, а сам пошел к огню и начал раздувать его ручным мехом.

В эту минуту вдруг послышался лошадиный топот, и тотчас же часовой увидел большую партию всадников, которые скакали прямо на наш бивуак. Другая куча неслась на нас сзади.

— Нападение! — крикнул казак и выстрелил.

Тангуты громко, но как-то пискливо загикали и пришпорили своих лошадей.

В один миг выскочили мы из обеих палаток и открыли учащенную пальбу по разбойникам. Расстояние до них в это время было около полутораста шагов. Тангуты не ожидали подобной встречи, вероятно рассчитывали застать нас врасплох спящими, и круто повернули в стороны и назад от нашего бивуака. Мы провожали разбойников частой пальбой. Утро стояло серое, и еще слабо рассвело, нельзя было метко прицелиться, особенно вдаль, однако возле нашего бивуака валялись две убитые лошади и один убитый тангут. Кроме того, видно было, как падали и другие разбойники, но их ловко подхватывали с собою товарищи. Во время стрельбы и суматохи восемь наших верховых лошадей, купленных именно в бассейне Дичю, услыхав знакомое гиканье и испугавшись стрельбы, сорвались с привязи и удрали к тангутам.

Разбойники выбрались из сферы наших выстрелов, разделились на несколько куч и стали наблюдать за нами с вершины ближайших холмов.

Мы прочистили свои винтовки, напились чаю, завьючили верблюдов и решили теперь сами напасть на тангутский бивуак. Это было необходимо сделать, чтобы отогнать разбойников и отбить у них охоту к дальнейшим нападениям.

Лишь только наш караван двинулся в направлении тангутского бивуака, все до единого разбойники поскакали на свое стойбище. Мы продолжали медленно туда подвигаться с винтовками в руках, с револьверами на поясе и с сотней боевых патронов у каждого в запасе. Вьючные верблюды и уцелевшие верховые лошади шли плотной кучей; таким образом мы приблизились к стойбищу разбойников километра на два, и в бинокль было видно, что вся их ватага, человек около трехсот, выстроилась впереди бивуака верхом в линию; сзади стояли кучей запасные и вьючные лошади. Казалось, что тангуты решили дать нам теперь отпор, но не тут-то было! Разбойники подпустили нас еще немного, повернули своих коней — и ну удирать.

Вскоре мы вышли на сухое место, где и раскинули бивуак. Грозная беда миновала удачно.

На следующий день мы пошли дальше, спустились немного к югу, переправились вброд через реку, которая впадает в озеро Н’ориннор близ устья Джагын-Гола.

Встретившиеся нам тангуты сообщили важную вещь: теперь, в большую воду, на верблюдах невозможно переправиться через Желтую реку. Поэтому мы решили отказаться от прежнего намерения — пройти северным берегом обоих озер, завьючили своих верблюдов и пошли обратно южным берегом озера Н’ориннор. До нашего склада в Цайдаме оставалось еще 320 километров, но, раз мы повернули в эту сторону, такое расстояние не казалось слишком далеким: надежда на отдых подкрепляла наши силы.

На пятый день мы вышли к южному берегу озера Цзярыннор и прежним путем направились в Цайдам. Ночные дежурства всем отрядом были отменены, ставились только парные часовые.

Спустившись по Номохун-Голу до выхода его из гор, мы перекочевали в соседнее ущелье, где паслись оставленные верблюды. Место здесь было довольно прохладное и кормное, воды и топлива было в изобилии.

На нашем складе все оказалось благополучно. На этом стойбище провели мы четырнадцать дней. Просушивали собранные в Тибете коллекции, пополняли заметки о пройденном пути, казаки чинили износившиеся вьючные принадлежности, одежду и обувь; потом мы отдыхали, запасаясь силами на предстоящий путь. Великим наслаждением для нас было чтение книг. Казаки также читали книжки; вечером утешались гармонией, песнями и даже иногда пляской. По утрам мы обыкновенно ходили на охоту и собирали растения.