Мы двинулись поперек самого широкого места всей Гоби, по пути, по которому прошли еще в 1873 году от города Даджин до Урги.

24 августа прибыли в город Диньюаньин, хорошо знакомый по первому путешествию, и отсюда двинулись через Гоби.

День 19 октября длился невыносимо долго, особенно в первой половине. Как нарочно местность здесь холмистая, не открывающая далекого горизонта. Наконец, с последнего перевала перед нами раскрылась широкая долина реки Толы, а в глубине долины на белом фоне недавно выпавшего снега чернелась Урга.

Обстановка пустыни круто изменилась. Мы попадали словно в другой мир. Близился конец девятнадцатимесячным трудам и различным невзгодам… Нетерпение наше росло с каждым часом, ежеминутно подгонялись усталые лошади и верблюды.

Но вот мы, наконец, и в воротах знакомого дома, видим родные лица, слышим родную речь… Радушная встреча соотечественников, обоюдные расспросы, письма от друзей и родных. Теплая комната взамен грязной холодной юрты, разнообразные яства, чистое белье и платье. Все это сразу настолько обновило нас, что прошлое, даже очень недавнее, казалось грезами обманчивого сна.

В Урге наш караван был расформирован.

Так закончилось третье для меня по счету путешествие по Центральной Азии.

За все три путешествия здесь нами пройдено по местностям, большей частью малоизвестным, а нередко и вовсе не известным, 23 600 километров, из них 12 160 километров сняты глазомерно; астрономически определена широта сорока восьми пунктов; ежедневно три раза в продолжение всех путешествий производились метеорологические наблюдения, иногда измерялась температура не только воздуха, но и воды; психрометром по временам определялась влажность воздуха, постоянно велся общий дневник и по мере возможности производились этнографические исследования.

В области естествознания мы производили специальные исследования над птицами и млекопитающими, а затем составляли коллекции.

Кроме того, собирались образчики горных пород во всех попутных хребтах.

Но если мне и выпала счастливая доля совершить удачно три путешествия по Центральной Азии, то успех этих путешествий — я обязан громко признать — обусловливался энергией и беззаветной преданностью своему делу моих спутников. Их не пугали ни страшная жара и бури пустыни, ни тысячекилометровые переходы, ни громадные, уходящие за облака горы Тибета, ни леденящие там холода. Отчужденные на целые годы от своей родины, от всего близкого и дорогого, среди различных невзгод и опасностей, мои спутники свято исполняли свой долг, никогда не падали духом и вели себя поистине героями.

Пусть же эти немногие строки будут хотя слабым указанием на заслуги, оказанные русскими людьми делу науки, как равно и ничтожным выражением той глубокой признательности, которую я навсегда сохраню о своих бывших сотоварищах.

В заключение да позволено мне будет еще раз вернуться к своим личным впечатлениям.

Грустное, тоскливое чувство всегда овладевает мной, лишь только пройдут первые порывы радости по возвращении на родину. И чем далее бежит время среди обыденной жизни, тем более и более растет эта тоска, словно в далеких пустынях Азии покинуто что-то незабвенное, дорогое, чего не найти в Европе. Да, в тех пустынях действительно имеется исключительное благо — свобода, правда дикая, но зато ничем не стесняемая, чуть не абсолютная.

Путешественник становится там цивилизованным дикарем и пользуется простотой и широким привольем жизни дикой, наукой и знанием — из жизни цивилизованной. Притом самое дело путешествия для человека, искренне ему преданного, представляет величайшую заманчивость ежедневной сменой впечатлений, обилием новизны, сознанием пользы для науки. Трудности же физические, раз они миновали, легко забываются и только еще сильнее оттеняют в воспоминаниях радостные минуты удач и счастья.

Вот почему истому путешественнику невозможно позабыть о своих странствованиях даже при самых лучших условиях дальнейшего существования. День и ночь неминуемо будут ему грезиться картины счастливого прошлого и манить променять вновь удобства и покой цивилизованной обстановки на трудную, по временам неприветливую, но зато свободную и славную странническую жизнь.