Знаменитая Желтая река, или Хуанхэ, исследование истоков которой еще в глубокой древности составляло предмет заботливости правителей Китая, до сих пор скрывает эти истоки от любознательности европейцев^[28].

Это объясняется, во-первых, общей малоизвестностью этой части Центральной Азии, а затем труднодоступностью местности в верховьях реки.

Местность эта лежит к югу от Кукунора, в северо-восточном углу Тибетского нагорья. Впрочем, самые истоки Хуанхэ находятся еще на плато Тибета, но вслед за тем новорожденная река вступает в область исполинских гор. Здесь, стесняемая или преграждаемая этими горами, она часто и прихотливо ломает направление на всем протяжении своего верхнего течения. Мы могли исследовать это течение на 265 километров вверх от города Гуйдэ. Побывать на самом истоке Желтой реки нам не удалось.

В районе верхней Хуанхэ местность имеет тройной характер: высокие, труднодоступные горы, степные плато между ними и лабиринт глубоких ущелий, изрезывающих это плато.

Горные хребты, расположенные здесь, принадлежат к системе центрального Куэнь-Луня и носят дикий, альпийский характер.

Степные плато в промежутках параллельных горных хребтов занимают теперь места прежних озер, которые выливались по мере того, как нынешняя Желтая река прорывала себе путь через поперечные горные гряды. В период многих веков существования озер в них отлагались приносимые речками с соседних гор массы валунов, гальки и песка, образовавшие громадные толщи.

И речные наносы, и лёссовые толщи везде прорезываются здесь чрезвычайно глубокими, наподобие коридоров или траншей, ущельями. Они сопровождают течение каждой речки, хотя бы небольшой, и придают местности совершенно оригинальный и в то же время почти недоступный характер.

В горах бока ущелий обставлены или чрезвычайно крутыми горными скатами, или отвесными, пробитыми водой скалами. Речки здесь несутся со страшной быстротой по громадным валунам и нередко образуют водопады. Затем по выходе на соседнее плато эти речки текут спокойнее, а их ущелья, вырытые в наносной почве, делаются шире и достигают страшной глубины, не менее как в 300 метров, а иногда и более.

Все эти ущелья носят одинаковый характер: со стороны лугового плато подобная пропасть часто незаметна, пока не подойдешь к самому ее берегу. Здесь, сначала на несколько десятков метров, а иногда и больше, идет довольно пологий наклон, за ним следуют отвесные обрывы, изборожденные поперечными трещинами.

Часто случаются обвалы, довольно большие, и вследствие этого береговые обрывы ущелий представляют причудливые формы башен, столов, стен, пирамид и т. п. Боковые трещины или балки обыкновенно очень узки и недоступны. Только изредка по более широким или пологим из них проложены местными тангутами тропинки. Они ведут на дно ущелий. Здесь по широкой полосе голых валунов с шумом бегут речки; на их берегах, то справа, то слева, являются островки лесов из тополя, облепихи и лозы.

Там, где верхняя Хуанхэ, притекая с юга, упирается в горный массив Кукунора и делает большой крутой изгиб к востоку, лежит крайний пункт оседлого населения Желтой реки — урочище Балекун-Гоми. Здесь река имеет при малой воде 150–180 метров ширины; глубина значительная, так что бродов нигде нет. Летом, в период дождей, когда вода в реке сильно прибывает, увеличиваются и размеры самой реки, и скорость ее течения. Тогда вода становится почти желтой от лёссовой глины, которая характерными клубами мутится в волнах Хуанхэ.

От Балекун-Гоми Желтая река круто поворачивает прямо к востоку.

Мы проследили восточное течение Хуанхэ лишь на протяжении 70 километров, от Балекун-Гоми до оазиса Гуй-Дуй. На таком коротком расстоянии уровень реки спадает на 400 метров, и она бешено мчится, словно в траншее, по глубокому ущелью.

У истоков Желтой реки обширных снеговых гор нет; река, насколько мы ее видели в верхнем течении, даже летом, в июне, периодически имела малую воду и прибывала только после дождей.

Здесь живут хара-тангуты. По наружному виду они резко отличаются от других своих собратий и от виденных нами тибетцев: лицо шире, уши более оттопырены, глаза, особенно у молодых, посажены вкось — словом, больше характерных признаков монгольской расы. Жилищами им служат черные палатки, такие же, как и у тибетцев.

Стада — их единственное богатство. Они разводят больше всего яков и баранов, немного лошадей. Обыкновенных коров и верблюдов не имеют вовсе.

20 марта с южного склона гор Балекун мы увидели Желтую реку. Она широкой лентой извивалась в темной кайме кустарниковых зарослей и была обставлена гигантскими обрывами на противоположном берегу. Сама Хуанхэ, сопровождаемая с востока высокой стеной обрывов, а с запада — горами желтого сыпучего песка, открывала далеко на юг свою глубокую котловину, врезанную в обширное степное плато, терявшееся в мутной атмосфере далекого горизонта.

Мы разбили бивуак в кустарниковых зарослях долины Желтой реки, спустились теперь на 2500 метров высоты над уровнем моря — так низко не были еще ни разу от самого Нань-Шаня в течение восьми месяцев. Я не говорю уже про широкую, вольную реку — мы не видали ее от самой Урунгу. Лесные и кустарниковые заросли по долине казались теперь особенно привлекательными после однообразия пустынь Тибета, Цайдама и Кукунора. Холода заменились теплой, по временам даже жаркой погодой. Словом, стоянка выпала великолепная во всех отношениях, и мы пробыли на ней десять дней. Каждое утро мы отправлялись на охотничьи экскурсии и иногда ловили рыбу в рукавах Желтой реки.

Наши надежды на богатую здесь флору и фауну не оправдались; вся растительность и животная жизнь скучивается к реке, но и здесь она далеко не в обилии.

30 марта мы двинулись вверх по Хуанхэ.

Первоначально наш путь лежал почти возле самого берега реки. Здесь вскоре встретились прекрасные тополевые рощи; там были в изобилии фазаны и мелкие пташки. На ключевых, поросших тростником болотах гнездились черношеие журавли и серые гуси.

Всего только 30 километров мы могли пользоваться хорошей, удобной дорогой по береговой долине Желтой реки; затем долина сузилась, а река стала подходить отвесными обрывами и песками. Пришлось тащиться по этим пескам; ноги вьючных мулов глубоко вязли в сыпучей почве; наконец, еще через 20 километров и это кончилось: отвесные обрывы берега, а выше их горы сыпучего песка совсем преградили нам путь. С большим трудом разыскали мы подъем на плато и взобрались туда с вьючными мулами.

Нам предстоял теперь большой безводный переход, но воды взять с собою мы не могли: вьючные мулы и без того едва взобрались вверх по сыпучему песку. Между тем, выйдя на торный путь вдоль крутого гребня к Желтой реке, мы заметили внизу зеленеющие кучки тополей. Они обозначали присутствие ключевой воды, которую необходимо было добыть во что бы то ни стало. Поэтому, лишь только встретили ключ поближе других, мы решили действовать: развьючили мулов и оставили при багаже двух казаков, а сами спустились с мулами и лошадьми вниз, на замеченный ключ. Вода оказалась прелестной, место — тенистым, прохладным. Мы напоили своих животных, напились сами чаю, а затем, завьючив немного воды, опять поднялись к своему багажу и успели пройти километров десять.

Переночевали в безводном, но обильном хорошим подножным кормом месте и с восходом солнца двинулись дальше.

На другой день по прибытии на реку Бага-Горги к нашему стойбищу подъехал верховой туземец, что-то прокричал нашему вожаку и скрылся. Пока его слова переводили с тангутского языка на монгольский, а с монгольского на русский, незнакомец уже скрылся. Оказалось, что это был посланец от хара-тангутов; он объявил, что все мы будем вскоре убиты.

Пришлось быть настороже и перейти на военное положение. Устроен был строгий ночной караул, куда посменно становились солдаты и казаки, а все остальные люди спали с оружием. Днем мулов и лошадей мы пасли не дальше выстрела из винтовки от своего бивуака; на охоту ходили с револьверами на поясе. Половина наличного числа людей должна была находиться дома, на стойбище. Вся эта гроза разрешилась ничем: тангуты на нас не нападали, а мы продолжали по-прежнему заниматься своим делом.

Проводник знал дорогу только до Бага-Горги, а отсюда опять пришлось начать разъезды, в надежде хотя ощупью пробраться на истоки Хуанхэ.

Мы достаточно обшарили леса на Бага-Горги и перекочевали отсюда километров на десять южнее.

Через шесть дней мы подошли к реке Уму.

Отсюда снова были посланы разъезды; казаки ездили километров за 40 или больше вверх по Желтой реке, но пройти здесь с вьючными мулами и вообще с караваном оказалось невозможным: глубокие ущелья, громадные скалы, всюду бескормица.

На Хуанхэ мы провели четыре дня, тщетно разыскивая переправу через реку: брода нигде не оказалось; необходимо было выстроить плот, но для него, помимо большой потери времени и труда, не было достаточно материалов. Сама местность на противоположном берегу не обещала ничего хорошего для нас: вся она была изрезана ущельями, а с юга по-прежнему загромождена высокими горами.

Таким образом, дальнейший путь в прежнем направлении был невозможен; все другие пути, без проводника, при крайней усталости наших мулов, были очень рискованны.

Пришлось с горестью отказаться от заманчивого выполнения намеченной цели и посвятить наступившее лето исследованию окрестностей оазиса Гуй-Дуй, озера Кукунор и восточной части Нань-Шаня.

В этих местах мы нашли богатую естественно-историческую, особенно ботаническую, добычу, которая хотя отчасти вознаградила нас за неудачную попытку попасть на истоки Хуанхэ.

Мы решили вернуться от устья реки Чурмын в Балекун-Гоми. 11 мая завьючили своих мулов и двинулись в обратный путь. Побывали в оазисе Гуй-Дуй, к югу от Желтой реки, собирали здесь растения для коллекций, предпринимали охотничьи экскурсии.

23 июня выбрались из глубоких ущелий Хуанхэ и взошли на Кукунорское плато. Этим подъемом закончилось наше трехмесячное исследование бассейна верхней Хуанхэ — тех местностей северо-восточного угла тибетского бассейна, которые прилегают к собственно Китаю.