Гора Бумзá приобрела неожиданную известность, сделавшись крайним южным пунктом нашего путешествия по Тибету.

В окрестностях нашей стоянки везде кочевали тибетцы, с которыми мы теперь и познакомились.

По наружному виду тибетцы, которых мы видели, много походили на своих сородичей — тангутов. В общем и те и другие не похожи ни на монголов, ни на китайцев, но отчасти напоминают наших цыган. Рост мужчин средний, лишь изредка высокий, грудь впалая, сложение вообще несильное, цвет кожи темно-смуглый или даже светло-кофейный. Череп у них продолговатый, сжатый с боков, поэтому лицо вытянутое. Усы и борода растут плохо, да притом еще обыкновенно выдергиваются. Волосы на голове черные, длинные, сбитые клочковатыми прядями. Волосы никогда не стригутся, не бреются, не чешутся и в беспорядке падают на плечи, сзади же иногда заплетаются в косу. Коса обыкновенно надставляется шелковыми нитями и украшается костяными кольцами, красными кораллами, бирюзой или медными и костяными бляхами. Нередко тибетцы носят в левом ухе серебряные, иногда очень большие серьги, на пальцы надевают серебряные перстни.

Зимняя одежда тибетцев, мужчин и женщин, — длинная баранья шуба. Шуба подпоясывается так, что образует на пояснице мешок. Правый рукав у мужчин обыкновенно спущен, и рука остается голой, иногда даже в холод. Рубашек и панталон не носят, вместо последних иногда надевают овчинные наколенники. Сапоги шьются из грубой шерстяной материи.

Жилище тибетца — черная палатка, сделанная из грубой, сотканной из волос яка материи. Форма палатки почти квадратная, вышина — в большой рост человека. Вверху сделано продольное отверстие для света и выхода дыма. На земле под этой щелью устроен квадратный глиняный очаг. Здесь днем, по крайней мере зимой, постоянно горит аргал. Здесь же в плоском железном котле варится чай и еда. Возле очага разостланы для сиденья бараньи, иногда волчьи шкуры; на них, вероятно, и спят ночью.

Главная пища тибетцев — баранье мясо или реже мясо яков. Его они едят довольно часто сырым.

Исключительное занятие этих тибетцев — скотоводство. Из скота больше всего содержатся яки и бараны, в меньшем числе лошади и козы.

Родившись и выросши на громадной высоте над уровнем моря, тибетские лошади не чувствуют усталости в здешнем разреженном воздухе и с седоком на спине быстро взбираются даже по крутым горам.

К такому лазанью вполне приспособлены ступовидные, не знающие подков копыта лошадей.

Вообще скотоводство у тибетцев идет очень хорошо, чему трудно даже поверить, зная скудость здешних пастбищ и неблагоприятный климат. Но в Тибете, как и во всех пустынях Центральной Азии, существуют три великих блага для скота: обилие соли в почве, отсутствие летом кусающих насекомых и простор выгонов, по которым животные гуляют круглый год, не зная неволи наших стран.

Для загона скота, в особенности баранов, тибетские пастухи употребляют кожаные пращи, которыми очень ловко бросают небольшие камни.

Из всех кочевников, виденных мною в Азии, тибетцы в нравственном отношении были худшими. Чуждые гостеприимства и добродушия, столь присущего монголам, обитатели Северного Тибета, несмотря на свой пастушеский быт, могут поспорить относительно хитрости, жадности к деньгам, плутовства и лицемерия с опытными проходимцами любого европейского города.

Любопытство и словоохотливость составляют также весьма заметные черты в характере описываемого народа. Однако тибетцы в общем энергичнее монголов.

На бивуаке близ горы Бумзá нам суждено было провести восемнадцать суток в тревожном ожидании ответа из Лхасы. От этого ответа зависела участь нашего дальнейшего путешествия. Если нам откажут, я решил тотчас же пойти назад в Цайдам и посвятить предстоящую весну, а если будет возможно, то и лето исследованию верховьев Желтой реки, где, как известно, не бывали еще европейцы.

Первые дни невольной нашей остановки посвящены были экскурсиям по окрестностям и писанию различных заметок; казаки в это время были заняты починкой износившейся одежды и вьючных принадлежностей. Вскоре со всем этим было покончено, и мы не знали, куда деваться от скуки, проводя целые дни и ночи в дымной холодной юрте. Бездействие тяготило, пожалуй, хуже, чем все труды предшествовавшего перехода по Тибету.

Единственным нашим развлечением была охота за ягнятниками и снежными грифами, которые беспрестанно прилетали к нашему бивуаку в надежде поживиться куском бараньего мяса.

30 ноября, на шестнадцатый день нашей стоянки, к нам приехали двое чиновников из Лхасы и объявили, что в деревню Напчу прибыл посланник правителя Тибета. Чиновники объявили нам, что по решению правителя и других высших чиновников нас не велено пускать в Лхасу.

После долгих переговоров я объявил тибетскому посланнику, что, ввиду нежелания тибетцев пустить нас к себе, я соглашаюсь возвратиться, только просил, чтобы посланец выдал мне от себя бумагу, почему нас не пустили в столицу далай-ламы.

После переговоров нам привезли бумагу, которую мы требовали. Тогда скрепя сердце я объявил, что возвращаюсь назад, и велел снимать наш бивуак.

Итак, нам не удалось дойти до Лхасы! Невыносимо тяжело было мириться с подобной мыслью, и именно в то время, когда все трудности далекого пути были счастливо преодолены, а вероятность достижения цели превратилась уже в уверенность успеха. Тем более что это была четвертая с моей стороны попытка пробраться в Лхасу: в 1873 году я должен был по случаю падежа верблюдов и окончательного истощения денежных средств вернуться от верховья Голубой реки; в 1877 году, не имея проводников, встречая препятствия со стороны владыки Восточного Туркестана Якуб-бека, вернулся из гор Алтын-Таг за Лобнором; в конце 1877 года принужден был по болезни возвратиться из Гучена в Зайсан; наконец, теперь, когда всего дальше удалось проникнуть в глубь Центральной Азии, мы должны были вернуться, не дойдя лишь 260 километров до столицы Тибета.