На восходе солнца 12 сентября 1879 года наш бивуак в Южном Цайдаме был снят, и мы направились в Тибет. Караван состоял из тридцати четырех верблюдов и пяти верховых лошадей.

Чтобы избавиться от высокого перевала через хребет Бурхан-Будда, мы решили обойти его по ущелью Номохун-Гол.

Передневав на Номохун-Голе, направились вверх по реке в горы Бурхан-Будда.

18 сентября мы оставили позади себя этот хребет и пришли в урочище Дынсы-Обо, попав на Тибетское плато, вернее, на последнюю к нему ступень со стороны Цайдама.

Характер местности и всей природы круто изменился: мы вступали словно в иной мир, где прежде всего поражало обилие крупных зверей, мало или почти вовсе не страшившихся человека. Невдалеке от нашего стойбища паслись табуны куланов, лежали и в одиночку расхаживали дикие яки, в грациозных позах стояли самцы оронго. Быстро, словно резиновые мячики, скакали маленькие антилопы ада. Не было конца удивлению и восторгу моих спутников: они в первый раз увидели такое количество диких животных.

Мы провели двое суток в Дынсы-Обо и направились прежним своим путем 1872–1873 годов.

Огромная высота местности над уровнем моря уже давала себя чувствовать, как всегда, одышкой, сердцебиением, скорой усталостью при ходьбе, особенно быстрой, когда шли в гору, наконец общим ослаблением сил. Все это сильнее проявлялось вначале, пока не выработалась привычка. К тому же и погода круто переменилась: начались бури, иногда со снегом или мелким градом.

Незаметно, поднимаясь пологими долинами, мы достигли перевала через хребет Шуга.

Этот хребет тянется до среднего течения реки Шуги. Выйдя на эту реку, мы продолжали движение не прежним путем к реке Мур-Усу, но взяли более западное направление и двинулись сначала вниз по реке Шуге.

Хорошие пастбища в долине среднего течения реки Шуги привлекают сюда массу травоядных зверей. С удивлением и любопытством смотрели доверчивые животные на караван, почти не пугаясь его. Табуны куланов отходили немного в сторону и, повернувшись всею кучей, пропускали нас мимо себя, а иногда даже некоторое время следовали сзади верблюдов. Антилопы оронго и ада спокойно паслись и резвились по сторонам или перебегали дорогу перед нашими верховыми лошадьми. Лежавшие после покормки дикие яки даже не трудились вставать, если караван проходил мимо них на расстоянии четверти километра.

Сделав двойной переход вниз по реке, мы выбрали удобное место и остались здесь дневать, с исключительной целью добыть здесь шкуры для коллекций. Излишняя бойня, ради одной охотничьей потехи, не дозволялась.

Мы спустились вниз по реке Шуге до начала ее прорыва через горную окраину к Цайдаму и прошли еще километров 10 в прежнем, западном направлении по узкой долине. С обоих концов равнины ведут перевалы на юг через хребет Марко Поло. Мы прошли теперь восточным перевалом, попали на высокое Северно-Тибетское плато и во все время дальнейшего пути по Тибету ни разу не спускались ниже 4200 метров над уровнем моря.

Неприветливо встретило нас могучее нагорье! Как теперь, помню я пронизывавшую до костей бурю и грозные снеговые тучи, висевшие над широким горизонтом. Наш проводник объяснил, что дальше он плохо знает дорогу, потому что ходил по ней пятнадцать лет назад.

Пришла еще новая беда: в ночь на 3 октября выпал снег толстым слоем 15 сантиметров, а на следующий день подбавил вдвое более. Мороз стал в 9 °C. Наши караванные животные почти совсем не могли добывать себе корма. Голодные верблюды съели друг на друге несколько вьючных седел, набитых соломой; лошадям было дано по две пригоршни ячменя; его необходимо было беречь, как драгоценность. Весь аргал покрыло снегом, трудно было его отыскать, да и горел он крайне плохо. Приходилось сидеть в дыму или в холодной юрте без огня. С великим трудом сварили чай и мясо для еды. Идти вперед нечего было и думать. Целых двое суток мы провели на одном месте в ожидании лучшей погоды.

На третий день немного разъяснило, но лишь только мы двинулись вперед, снова поднялась метель, и мы вынуждены были остановиться, сделав 8 километров от прежнего бивуака. К счастью, новое место оказалось обильнее травой, и мы, по крайней мере, перестали сильно тревожиться за участь своих караванных животных.

Однако положение наше становилось очень серьезным: выпавший снег не таял, а ночью мороз вдруг хватил в 23 °C. Трудно было надеяться, что все это скоро кончится. Наоборот, следовало ожидать еще худшего в будущем, тем более что ежедневно мимо нашего стойбища проходили большие стада зверей, особенно яков. Они направлялись на юго-восток, в более низкую и теплую долину Мур-Усу.

Проводник по-прежнему постоянно давал один совет — возвратиться в Цайдам, но об этом я не хотел и слышать.

— Что будет, то и будет, а мы пойдем далее, — говорил я своим спутникам, и, к величайшей их чести, все, как один, рвались вперед. С такими товарищами можно было сделать многое!

Еще двое суток провели мы в невольной стоянке, ожидая лучшей погоды, но морозы не прекращались. Между тем наши верблюды и лошади стали худеть от бескормицы. Нужно было двигаться вперед, хотя наугад. Сначала, соблазняясь примером зверей, которые продолжали по-прежнему идти к юго-востоку, я хотел направиться туда же, выйти к устью реки Напчитай-Улан-Мурень, где мы были в 1873 году, и отсюда следовать вверх по реке Мур-Усу, но этим кружным путем пришлось бы сделать лишнюю сотню километров и, возможно, ничего не выиграть относительно удобства движения. Поэтому мы направились по-прежнему на юго-запад, к горам Кукушили, которые длинным белым валом виднелись на горизонте впереди нас.

День был ясный, снег блестел нестерпимо. От этого блеска сразу заболели глаза не только у всех нас, но даже у верблюдов и нескольких баранов, которых мы гнали с собой из Цайдама. Один из баранов даже ослеп, и мы принуждены были зарезать его без нужды в мясе. Воспаленные глаза верблюдов пришлось промывать крепким настоем чая и спринцевать свинцовой примочкой; те же лекарства служили и для нас. Синие очки, которые я надел, мало помогали: отраженный снегом свет попадал в глаза с боков; необходимы были очки с боковыми сетками, а таких не было. Казаки вместо очков завязывали свои глаза синими тряпками, а монголы — прядью волос из черного хвоста дикого яка. Этот способ, употребляемый монголами и тангутами, очень практичен, но необходима привычка к такой волосяной повязке.

Небольшими переходами мы в три дня добрались до гор Кукушили. Погода стояла ясная; по ночам морозы переходили за 20 °C, но днем, когда стихал ветер, солнце грело довольно сильно. Во время движения с караваном передней части тела, обращенной к югу, нередко было жарко, тогда как спине — холодно.

Но нас донимали не столько холода, сколько трудности непривычным верблюдам добывать себе корм из-под снега, хотя и мелкого; невыносимый блеск снега, все сильнее портивший нам глаза; наконец, не было для топлива хорошего, сухого аргала. Он сырел все больше с каждым днем.

В горах Кукушили нас ожидали еще большие, чем до сих пор, невзгоды. Мы забрались на окраину этих гор, но не знали, где их переваливать. Сплошной снег покрывал северный склон гор и маскировал всякие приметы, по которым можно было бы ориентироваться.

Проводник был послан на поиски перевала, но, как оказалось впоследствии, повел нас наугад трудным ущельем, по которому верблюды едва взобрались на гребень Кукушили. Здесь, к великому огорчению, мы увидели впереди себя лишь неширокую болотисто-кочковатую равнину, а за ней опять сплошные горы.

Я решил окончательно прогнать никуда не годного вожака-монгола. Ему дали немного продовольствия. Сами мы решили ехать вперед, отыскивая путь при помощи разъездов.

Итак, мы остались одни в пустыне Северного Тибета. На сотни километров вокруг нас расстилалась необитаемая пустыня. Нечего было поэтому и думать о том, чтобы добыть нового проводника. Разъезды были единственным средством кое-что узнать про путь впереди и избавиться от напрасных хождений со всем караваном по неудобным местам.

Поразмыслив хорошенько, я решил прежде всего идти прямо на юг, чтобы попасть на реку Мур-Усу. Вверх по ней, как я узнал еще в 1873 году, идет в Лхасу караванная дорога монголов. По этой дороге мы рассчитывали держать свой дальнейший путь.

Прежде всего необходимо было выбраться из гор Кукушили, куда завел нас проводник. К общей радости, эта беда разрешилась скоро и удачно. На следующий день мы угадали направиться одним из поперечных ущелий хребта и без всякого труда вышли на его южную окраину. Здесь перед нами раскинулась широкая равнина, а за ней стояли новые горы. Как оказалось впоследствии, это был хребет Думбуре. Нужно было определить направление дальнейшего пути. Поэтому я послал в разъезд двух казаков на один переход вперед. Сами мы остались дневать, дожидаться результатов разъезда, познакомиться с характером южного склона гор Кукушили и просушить звериные шкуры, собранные в последнее время для коллекций.

Казаки вернулись из разъезда и рассказали, что ездили километров на 20 вперед и что везде местность удобна для движения каравана. С большим вероятием можно было рассчитывать на такой же характер равнины и по всему ее поперечнику. Поэтому мы решили идти прямо к горам Думбуре и там уже поискать перевала через этот хребет. Переход был сделан в два дня совершенно благополучно.

Двое суток стояли мы в долине Мур-Усу, затем пошли вверх по этой реке довольно торной тропой, пробитой караванами из города Синина в Лхасу. Мы надеялись, что дорога теперь не потеряется и что дальнейший путь будет сделан не наугад, но надежды эти скоро разрушились: через 30 километров от Думбуре-Гола соблазнительная дорога исчезла — ее замело песком и пылью. В то же время и Мур-Усу круто повернула к югу и вошла в горы.

Пришлось снова посылать разъезды. К счастью, мы теперь уже научились разбираться в местности и по самым ничтожным приметам могли довольно верно определить направление пути.

Трудности пути начали отзываться на всех нас. Я уже говорил про обыденные явления огромных высот. Сверх того, то тот, то другой из казаков заболевал, чаще всего простудой или головной болью. К счастью, болезнь сильно не развивалась и обыкновенно проходила после нескольких приемов хины. Грязны все мы были до крайности; на сильном холоде часто невозможно было умыть хотя бы лицо и руки, притом наши постели состояли из войлоков, насквозь пропитанных соленой пылью. На этих войлоках мы валялись в холодной юрте по одиннадцать часов в сутки — иным способом невозможно было коротать длинные зимние ночи. Днем, когда зажигали в юрте аргал, она почти всегда была полна дыма, особенно в облачную погоду или при ветре. На каждом переходе, даже небольшом, все мы сильно уставали: помимо того, что нам приходилось вьючить и развьючивать верблюдов, мы должны были нести на себе ружья, патронташи и прочее, всего чуть не по десятку килограммов клади. Во время переходов часто приходилось идти пешком. На холоде, особенно при буре, ехать долго шагом на верховой лошади или верблюде невозможно.

Мы разыскали вновь истинное направление пути, кое-где обозначаемое полосками незадутой караванной дороги, прошли мимо двух довольно порядочных соленых озер и вышли на берег реки Тонтонай-Улан-Мурень; небольшой переход отсюда привел опять к берегам Мур-Усу, в семи километрах выше того места, где переправляются караваны.

Здесь опять появилась потерявшаяся было дорога и встретилось недавнее стойбище какого-то каравана. Этот караван случайно оказал нам огромную услугу, протоптав тропинку через покрытое снегом плато Танла. Посылать разъезд на такое расстояние по снегу и на измученных лошадях было невозможно.

Плато Танла могучим вздутием раскинулось теперь перед нами. С вершины горы Бугу-Магнай, невдалеке от нашего стойбища, долго любовался я великолепным видом на громадную, сплошным снегом укрытую покатость, которую венчала на горизонте длинная цепь вечноснеговых вершин.

Мы переправились через Мур-Усу по не замерзшему еще броду. Подъем здесь, с северной стороны, и спуск с южной — очень пологи, хотя самый перевал имеет 5 тысяч метров высоты над уровнем моря.

На самом хребте Танла, в части, которую мы видели, снеговые вершины имеют, судя на глаз, не меньше 5700–6000 метров высоты над уровнем моря. Бури господствуют здесь круглый год. Зимой — страшные морозы, летом беспрестанно падают дождь, снег и град.

Как ни невыгодно плато Танла для жительства человека, однако здесь мы впервые после Цайдама встретили людей. То были еграи^[27].

Еграи постоянно кочуют на Танла, передвигаясь с востока на запад и обратно. Мы встретили их на подъеме на Танла, а потом даже воевали с ними за перевалом через этот хребет.

Длинные, косматые, на плечи падающие волосы, плохо растущие усы и борода, угловатая физиономия и голова, темно-смуглый цвет кожи, грязная одежда, сабля за поясом, фитильное ружье за плечами, пика в руках и вечный верховой конь — так выглядели еграи при встрече с нами. Они живут, как тибетцы, в черных палатках, сделанных из грубой шерстяной ткани. Грабежи караванов, следующих в Лхасу и обратно, составляют специальное и весьма выгодное занятие еграев. Кроме грабежей, еграи занимаются охотой и скотоводством.

Наш подъем на Танла продолжался восемь суток. Мы шли так медленно потому, что наши усталые животные чувствовали себя еще хуже на этой огромной высоте; притом нужно было двигаться по обледенелой большей частью тропинке. Немало доставалось и лично всем нам. В особенности трудно было делать съемку: у меня поморозились концы нескольких пальцев обеих рук.

Двигаясь ежедневно средним числом километров по 15, но поднимаясь лишь на 600–800 метров по отвесу, мы разбили на восьмые сутки свой бивуак близ перевала Танла. Справа и слева от нас стояли громадные горы, поднимавшиеся приблизительно на 700–900 метров над перевалом, то есть имевшие 6000–6500 метров высоты над уровнем моря. Обширные ледники, особенно к западу от нашего бивуака, укрывали ущелья и частью северные склоны этих гор. До ближайшего из ледников расстояние было менее километра, но сильная буря и наша усталость не давали возможности сходить туда и сделать барометрическое определение.

На перевале мы сделали залп из берданок и трижды прокричали «ура». Эти звуки впервые разбудили здесь эхо пустынных гор. Действительно, нам можно было радоваться своему успеху. Семь с лишним месяцев минуло с тех пор, как мы вышли из Зайсана, и за все это время не имели сряду нескольких отрадных дней: против нас были постоянно то безводная пустыня с ее невыносимой жарой, то гигантские горы, то морозы и бури, то вражда людская. Мы удачно побороли все это. Нам не давали проводников, мы шли без них, разъездами отыскивая путь.

День нашего перевала через Танла ознаменовался событием, очень для нас памятным, — нападением еграев.

7 ноября 1879 года человек семь или восемь еграев все время следовали верхом издали за нашим караваном и наконец куда-то исчезли.

Немного погодя те же еграи явились к нашему стойбищу в числе пятнадцати или семнадцати человек. Для предлога они привезли на продажу масло. Пока шла торговля, один из еграев украл складной нож, висевший на поясе нашего переводчика Абдула. Абдул начал требовать свою вещь обратно, но еграй выхватил саблю и ударил его по левой руке. Плохим клинком еграй прорубил лишь шубу и халат, не нанеся значительной раны; другой еграй в ту же минуту бросился на Абдула с копьем. По счастью, стоявший вблизи Роборовский успел схватить это копье и сломать его, прежде чем был нанесен удар. Тогда еграи взялись за свои копья, сабли и пращи. Двое зажгли фитили у ружей и бросились за ближайшую скалу, чтобы оттуда удобнее стрелять в нас. Несколько человек схватились с казаками врукопашную. Все это было делом одной минуты, мы едва успели схватить свои винтовки. Однако сначала я не велел стрелять, хотя в нас и летели камни: еграи очень искусно бросали их из своих пращей; но вот из-за ближайшей скалы раздался выстрел, потом другой, и пули пролетели мимо нас. Медлить больше было невозможно: я скомандовал пальбу казакам. Загремели скорострелки, и после первого же залпа еграи бросились на уход. Я велел прекратить стрельбу. Четверо разбойников были убиты и несколько ранены, а остальные удрали в горы.

Вслед за этим мы перенесли свой бивуак, расположенный под скалами, на более открытое место и здесь к ночи устроили укрепление в виде квадрата из уложенных верблюдов и багажа. Поочередно два казака караулили; все остальные спали не раздеваясь, с ружьями в руках и револьверами за поясом.

Остальное время дня после неудачного нападения еграи ездили взад и вперед по гребням ближайших гор, вероятно, наблюдали за нами и собирались с силами. Всю ночь были слышны дикие крики из окрестных аулов — там для нас готовилось отмщение…

Незавидно, но в высшей степени интересно было в это время наше положение: с одной стороны, наша маленькая кучка, всего двенадцать человек, а с другой — целая орда дикарей, нам враждебная. Там — грубая физическая сила, здесь — сила нравственная, которая должна была победить, и победила…

Утром следующего дня, лишь только взошло солнце, мы убрали свой бивуак. Три эшелона нашего каравана были поставлены рядом друг с другом, впереди них собрались мы всей кучей, с винтовками в руках, с револьверами у пояса. В сумке у каждого было по сто патронов.

В таком боевом порядке двинулись мы вперед к ущелью, которое лежало недалеко впереди нас. Еграи заняли это ущелье конной партией у входа, несколько стрелков уселись с ружьями на скалах. Другая конная партия расположилась на скате горы против нашей ночевки. Наконец, третья собралась немного сзади — вероятно, чтобы атаковать нас с тыла или, возможно, задержать наше отступление; но отступать для нас было совершенно невозможно.

Куда мы могли отступить?

Назад за Танла, но там мы встретили бы тех же еграев, ободренных притом нашей трусостью; до Цайдама было более 740 километров, быстро пройти их было невозможно с нашими верблюдами. Оставалось одно — пробиваться вперед.

Лишь только наш караван тронулся с места, еграи, которых собралось шестьдесят — семьдесят человек, пришли в движение. Передняя партия выстроилась при входе в ущелье; задняя осталась наблюдать, средняя же поехала шагом на одной высоте с нами, только по противоположному скату гор, которые окаймляли долину.

Так мы прошли около двух километров. Разбойники наблюдали и сопровождали нас; в это время их средняя партия приблизилась к нам шагов на семьсот, недалеко оставалось и до той кучи, которая заслонила вход в ущелье. Сократить еще расстояние не было расчета: еграи на своих отличных конях в несколько мгновений могли прискакать к нам, и наш главный шанс — дальнобойные скорострельные ружья — нельзя было бы пустить в дело как следует. Поэтому я решил палить отсюда.

— На семьсот шагов поставь прицелы, — скомандовал я своим спутникам, и затем при слове «пли» двенадцать пуль ударили в ближайшую кучу еграев. Не успели они опомниться, как прилетел другой залп, а за ним — третий. Разбойники бросились на уход врассыпную в горы и слезли с коней, вероятно для того, чтобы изображать меньшую цель или даже отчасти прикрывать себя туловищами лошадей.

Тем временем мы подняли прицелы у берданок на тысячу двести шагов и послали залп в партию при входе в ущелье; однако пули не долетели до еграев. Я велел казакам взять самый верхний прицел, и следующий залп был удачнее первого. Разбойники заволновались и после двух залпов пустились врассыпную на уход.

Так мы отделались от конных врагов. Были ли убитые или раненые, мы не могли видеть на пересеченной местности; притом, пользуясь благоприятными минутами, нужно было спешить пройти ущелье. Людей, которые сидели здесь на скалах с ружьями, уже не было видно. Тем не менее я отрядил двух солдат вверх на гору для осмотра местности; сами мы шли по-прежнему кучей впереди верблюдов и держали ружья наготове. К крайнему удивлению, в ущелье никого не оказалось, хотя видно было место, где только что ночевали еграи, караулившие важный для них пункт. Вероятно, защитники ущелья увидали, как далеко бьют наши ружья, и убрались подобру-поздорову, пока мы стреляли в конные партии. Задняя партия также исчезла неизвестно куда. Две другие, разогнанные нашими выстрелами, собрались, возможно, вместе с защитниками ущелий на вершине горы и оттуда, вероятно, глазами грифов провожали наш караван.

Мы миновали короткое ущелье и вышли на широкую равнину, где со своими скорострелками могли считать себя почти в безопасности.

На пятый день от перевала через Танла мы спустились до 4400 метров высоты над уровнем моря и вышли на реку Санчу. Здесь мы встретили впервые кочевья тибетцев. Их черные палатки виднелись врассыпную здесь и там по долине. Между ними паслись многочисленные стада яков и баранов.

На втором переходе от Санчу нас встретили трое монголов. Один из них, Дадай, оказался старинным знакомцем из Цайдама. Монголы принесли нам нерадостные вести: тибетцы решили не пускать нас к себе. Еще задолго до нашего прибытия разнесся нелепый слух, что мы идем с тем, чтобы похитить владыку Тибета, далай-ламу.

В сопровождении монголов мы сделали переход и уже перед остановкой встретили тибетских чиновников с их конвоем.

Посланцы держали себя вежливо и вошли в юрту только по приглашению. Они обратились к нам с расспросами, кто мы такие и зачем идем в Тибет.

Я объяснил, что все мы русские и идем в Тибет посмотреть эту неизвестную для нас страну, узнать, какие живут в ней люди, какие водятся звери и птицы, какая здесь растительность, — словом, цель наша исключительно научная.

Тибетцы ответили на это, что русские никогда еще не были в Лхасе и что тибетское правительство решило не пускать нас дальше.

Я показал свой пекинский паспорт, заявил, что самовольно мы никогда не пошли бы в Тибет, что не пускать нас дальше никто не имеет права, что мы ни за что не вернемся без окончательного разъяснения дела.

Тогда чиновники попросили нас обождать на этом месте до получения ответа из Лхасы. Нас уверяли, что ответ будет получен через двенадцать дней.

Я согласился на это условие, как наиболее подходящее в данном случае. Тибетцы записали наши фамилии и число казаков, а также откуда выдан паспорт, и поспешно уехали в Напчу.

Через день после отъезда чиновников к нам прибыли пять тибетских солдат из Напчу и просили перенести нашу стоянку на другое, более удобное место. Мы охотно согласились, продвинулись пять километров по дороге, которая вела в Напчу. Невольная остановка эта отчасти была нам кстати и, во всяком случае, неизбежна. И мы, и все наши животные очень устали, особенно после того, как тринадцать суток, от самой Мурусу, шли без дневок. Двое из нас простудились, а один, Телешов, даже потерял голос и почти не мог говорить больше месяца.