Оазис Сачжоу, один из лучших в Центральной Азии, лежит на южной окраине Хамийской пустыни, у северной подошвы громадного хребта Нань-Шань. Его орошает быстро бегущая с хребта речка Данхэ.

Оазис занимает площадь протяжением километров 25 с севера на юг и километров 20 с востока на запад. Все это пространство почти сплошь заселено китайцами, фанзы которых укрыты в тени высоких ив, ильмов и пирамидальных тополей.

В южной части оазиса — многочисленные сады. Здесь много яблок, груш и абрикосов; персиков же и винограда совсем нет. В промежутках между фанзами помещаются поля, разбитые красивыми, тщательно обработанными квадратными площадками. Площадки обсажены кругом деревьями по берегам арыков. В половине июня посеянные хлеба уже выколосились и наливали зерна. Урожай, как говорили местные жители, всегда бывает прекрасный.

Вообще оазис Сачжоу, после Илийского края, самый плодородный из всех, какие я видел в Центральной Азии. Обилие деревьев придает местности чрезвычайно красивый вид.

Сам город Сачжоу больше Хами; снаружи обнесен зубчатою стеною; внутри состоит из скученных фанз и грязных тесных улиц; словом, похож на все китайские города.

Мы занялись в городе покупкой и заготовлением продовольствия на весь дальнейший путь в Тибет. Но сначала я решил идти в соседние с Сачжоу части Нань-Шаня и провести там месяц или полтора. Необходимо было исследовать горы, дать отдохнуть и перелинять верблюдам, отдохнуть самим и подыскать за это время проводников в Тибет или, по крайней мере, в Цайдам.

Ранним утром 21 июня мы направились к Нань-Шаню. Как и везде в Центральной Азии, культура и пустыня резко граничили между собой: не дальше пятидесяти шагов от последнего засеянного поля и орошающего его арыка не было уже никакой растительности — пустыня являлась в полной наготе. Кайма деревьев и зелени, убегавшая вправо и влево от нас, рельефно намечала благодатный островок, который мы покидали.

Впереди высокой стеной стояли сыпучие пески, а к востоку, на их продолжении, тянулась гряда бесплодных гор — передовой барьер Нань-Шаня. Снеговые группы резко белели на ярком летнем солнце и темно-голубом фоне неба. Особенно грандиозной представлялась обширная восточная снеговая группа. Мы направились теперь к ней и с лихорадочным нетерпением ждали той минуты, когда подойдем к самому подножию гигантов.

Перед нами стояли горы, которые протянулись к востоку до Желтой реки, а к западу — мимо Лобнора к Хотану и Памиру, образуя гигантскую ограду всего Тибетского нагорья с северной стороны.

Мне вспомнилось, что я впервые увидал эту ограду в июне 1872 года из пустыни Алашаньской, а затем — четыре с половиной года спустя, с берегов нижнего Тарима. Теперь мы вступали в средину между этими пунктами. Хотелось поскорее забраться в горы, взглянуть на их флору и фауну.

Скоро мы добрались до реки Данхэ, которая орошает оазис Сачжоу. После трудных скитаний по ущелью Данхэ мы достигли наконец того места, где эта река выходит из высоких гор.

После переправы через Данхэ мы пошли вверх по речке Кук-Усу, ее левому притоку. Отойдя меньше 3 километров, встретили довольно обширное луговое место, обильное ключами и превосходным кормом. Здесь же рос тамариск, годный на топливо; даже солонцы и те нашлись для верблюдов. Словом, место выпало такое, лучше которого нельзя было бы найти в здешних горах. Конечно, мы остановились в этом благодатном уголке: здесь мы могли спокойно отдохнуть и поправить своих животных, а между тем исследовать окрестные горы.

Двое казаков были посланы дальше с провожатыми монголами узнать дорогу на Цайдам. Посланные вернулись на следующий день и объявили, что монголы указали им желанную тропинку, которая вела на южную сторону Нань-Шаня.

Теперь, на радостях, решено было сначала хорошенько отдохнуть, а затем уже отправиться в ближайшие снеговые горы.

Давно мы не видали такой благодати вокруг нас: наша палатка стояла на зеленом лугу, мы пили ключевую воду, купались в светлой речной воде, отдыхали в прохладе ночи. Наши животные могли каждый день наедаться сочной зеленой травы: их не беспокоили ни мошки, ни оводы. Одно нас печалило — окрестные горы имели совершенно пустынный характер и не предвещали обильной добычи ни в растительном, ни в животном мире; мы очень рассчитывали на леса, а их не оказалось вовсе.