Знаменитый с глубокой древности оазис Хами, или Комул, составляет крайний восточный пункт группы оазисов, которые тянутся вдоль северной и южной подошвы Тянь-Шаня. Такие же оазисы сопровождают западное подножие Памира и прерывчатой цепью являются вдоль Куэнь-Луня, Алтын-Тага и Нань-Шаня — словом, вдоль всей северной ограды Тибетского нагорья. Эти разбросанные уголки намечают собой в громадной центральноазиатской пустыне те места, где возможна оседлая, земледельческая жизнь, которая действительно водворилась здесь с незапамятных времен.

Горные хребты, вдоль которых исключительно расположены оазисы Центральной Азии, обусловливают их происхождение и дальнейшее существование. Со снеговых вершин хребтов бегут более или менее значительные речки, которые выносят к подошвам своих родных гор вымытую с них же плодородную землю и, осаждая ее здесь в течение веков, накопляют пригодную для культуры почву.

Этим путем, а также орошением уже готовых подгорных лёссовых залежей образовались все оазисы, которые и ныне продолжают орошаться и оплодотворяться теми же горными речками. Эти речки обыкновенно разводятся жителями на множество мелких канав (арыков) и не выходят за пределы оазиса; только более крупные реки выбегают дальше в пустыню.

Но везде в оазисах, как и во всей Внутренней Азии, только щедрое орошение пробуждает на здешнем жгучем солнце богатую растительную жизнь. Сплошь и рядом можно видеть по одной стороне оросительного арыка прекрасное хлебное поле или фруктовый сад, а по другой, тут же рядом, оголенную почву, которая протянулась иногда на целые десятки километров.

Таким образом, центральноазиатские оазисы (их площадь, даже всех вместе взятых, слишком невелика сравнительно с пространством всей Гоби) являются как бы островами в обширном море пустыни. Эта пустыня непрерывно грозит им гибелью от своих сыпучих песков, от своей страшной засухи. Только заботливая рука человека бережет, да и то не всегда успешно, те плодородные зеленеющие уголки, которые словно иной, отрадный мир являются перед истомленным путником…

К таким счастливым уголкам пустыни принадлежит и оазис Хами. Он расположен в 40 километрах от южной оконечности Тянь-Шаня и орошается стекающей с него небольшой речкой.

Собственно Хамийский оазис, то есть местность, орошенная и удобная для возделывания, занимает небольшое пространство — километров на 12–15 с востока на запад и еще меньше того с севера на юг. Почва здесь глинисто-песчаная, очень плодородная. Очень хорошо родятся хлеба, огородные овощи, арбузы и дыни. В конце мая хлеба уже колосились; арбузы и дыни начинали цвести.

Деревьев и садов здесь теперь нет.

Коренные жители Хами — потомки древних уйгуров, смешавшихся впоследствии частью с монголами, частью с выходцами из Туркестана. По наружности весьма напоминают казанских татар. Одежда хамийцев — широкий цветной халат и особенная, имеющая форму митры шапка; ее надевают на затылок. Шапка шьется из сукна или бархата и украшается вышивными цветами, сверху ее прикрепляется черная кисть. Женщины носят длинный балахон, а поверх — кофту без рукавов. Сами себя жители называют «таранча», что означает «земледелец».

По своему положению Хамийский оазис очень важен как в военном, так и в торговом отношении. Через него пролегает главный и единственный путь сообщения из Западного Китая в Восточный Туркестан и Джунгарию. Других путей в этом направлении нет и быть не может. Пустыня пересекается проложенной дорогой в самом узком месте, на протяжении 400 километров от Аньси до Хами, да и здесь путь очень труден из-за почти совершенного бесплодия местности. Справа и слева от него расстилаются самые дикие части Гоби; к востоку песчаная пустыня уходит через Алашань до Желтой реки, к западу также недоступная пустыня протянулась через Лобнор до верховьев Тарима.

Хами составляет, таким образом, с востока, со стороны Китая, ключ ко всему Восточному Туркестану и землям около Тянь-Шаня. Раз этот пункт будет занят неприятелем, вся китайская армия, находящаяся к западу, будет отрезана от источников своего снабжения, то есть от собственно Китая.

Значение Хами в торговом отношении не менее важно. Через него направляются товары, следующие из Западного Китая в Восточный Туркестан и Джунгарию, а также идущие отсюда в Западный Китай. Этот транзит еще более усилится, если только упрочится и разовьется наша торговля в застойных владениях Китая.

Придя в Хами, мы разбили бивуак в полутора километрах от города, на небольшой лужайке, по которой протекал мелкий ручеек. На нем тотчас была устроена запруда, чтобы иметь возможность хоть кое-как купаться, а то сильная жара, доходившая до 35,8 °C в тени, давала сильно себя чувствовать, особенно после прохладной, даже холодной погоды на высокой Баркульской равнине и в Тянь-Шане.

В Хами мне было передано письмо от заведовавшего в то время нашей дипломатической миссией в Пекине А. И. Кояндера, посланное им сюда еще в 1877 году и дожидавшееся меня более года.

Перед вечером того же дня, когда мы пришли в Хами, я отправился верхом в город в сопровождении переводчика и двух казаков с визитом к чин-цаю^[23].

Встреча была довольно парадная. Во дворе губернаторского дома стояло несколько десятков солдат со знаменами; чин-цай вышел на крыльцо своей фанзы и пригласил в приемную. Здесь, как обыкновенно, подали чай; затем начались обыденные расспросы о здоровье и благополучии в пути, о том, сколько нас, куда идем и т. д.

Проведя у губернатора с полчаса, я уехал обратно в свой лагерь.

На другой день чин-цай явился к нам отдать визит и пригласил меня, с обоими товарищами офицерами, обедать в свою загородную дачу. Эта дача находилась в одном километре от города и представляла собою самое лучшее место, какое только мы видели в Хами.

На парадный обед приглашены были также высшие местные офицеры и чиновники, так что набралось всего человек тридцать. Офицеры младших чинов прислуживали и подавали кушанья. Обед состоял из шестидесяти блюд, все в китайском вкусе. Баранина и свинина, а также чеснок и кунжутное масло играли важную роль. Кроме того, подавались и различные тонкости китайской кухни, как-то: морская капуста, трепанги, гнезда ласточки-саланганы, плавники акулы, креветки и т. п. Обед начался сластями, окончился вареным рисом. Каждое кушанье необходимо было хотя отведать, да и этого было достаточно, чтобы произвести такой винегрет, от которого даже наши ко всему привычные желудки были расстроены во весь следующий день.

Наше неумение есть палочками, а в особенности питье за обедом холодной воды сильно смешили китайцев, которые, как известно, никогда не употребляют сырой воды.

На следующий день чин-цай опять приехал к нам в сопровождении своего помощника и целой толпы офицеров. Свита эта держала себя крайне неприлично. Увидав у нас какую-нибудь вещь, офицеры тотчас же просили ее продать или подарить. Поданные для угощения сласти и даже сахар к чаю офицеры расхватывали, как школьники. Немногим лучше оказался и сам чин-цай, наперед осведомившийся через своих адъютантов, какие у нас имеются вещи, в особенности оружие. И хотя, наученные прежними опытами, мы припрятали теперь все лишнее, но губернатор прямо просил показать ему такое-то ружье, револьвер или часы — словом, все то, что ранее видел у нас который-либо из его адъютантов.

В Хами мы пробыли пять дней и запаслись всем необходимым для дальнейшего пути.

30 мая вечером я писал в дневнике: «Завтра двинемся далее. Перейти Хамийскую пустыню будет нелегко, в особенности теперь, при страшной дневной жаре. Зато отсюда начинается самый интересный путь, по местностям почти неведомым. Счастье по-прежнему благоволит нам: хорошо проскользнули в Баркуле, легко отделались в Хами. Теперь уже можно сказать, что мы одной ногой в Тибете».

На восходе солнца 1 июня мы двинулись в путь по дороге из Хами в город Аньси.

На третьем и четвертом переходах от Хами явилась пустыня во всей ужасающей дикости. Слегка волнистая равнина, по которой здесь и там разбросаны лёссовые обрывы в форме стен, иногда столов или башен. Почва покрыта галькой и гравием. Растительности нет вовсе. Животных также нет никаких, даже ящериц и насекомых. По дороге валяются кости лошадей, мулов и верблюдов. Над раскаленной днем почвой висит мутная, словно дымом наполненная атмосфера. Ветерок не колышет воздуха и не дает прохлады. Только часто пробегают горячие вихри и далеко уносят крутящиеся столбы соленой пыли. Впереди и по сторонам путешественника играет обманчивый мираж. Если же этого не видно, то и тогда сильно нагретый нижний слой воздуха волнуется и дрожит, беспрестанно изменяя очертания отдаленных предметов.

Жара днем невыносимая. Солнце жжет от восхода до заката. Оголенная почва нагревалась до 62,5 °C, а в тени в полдень мы не наблюдали после прибытия в Хами меньше +35 °C. Ночью также не было прохлады. Напрасно, ища прохлады днем, мы накрывали смоченными войлоками свою палатку и поливали водой внутри ее. Это помогало лишь на самый короткий срок: влага быстро испарялась, и жара чувствовалась еще сильнее.

Чтобы избавиться от жгучих солнечных лучей, мы делали большую часть переходов ночью и ранним утром. Обыкновенно вставали после полуночи, выступали около двух часов ночи, а часам к девяти утра приходили на следующую станцию. При ночных хождениях делать съемку до рассвета было невозможно; приходилось лишь приблизительно наносить направление пути, ориентируясь по звездам.

Наконец мы подошли к северной окраине оазиса Сачжоу, но пустыня еще раз напомнила о себе: после полудня, когда мы вошли в оазис, поднялась сильнейшая буря. Тучи соленой пыли и песку наполнили воздух и густой пеленой заслонили солнце. Атмосфера сначала сделалась желтой, но вскоре стало темно, как в сумерки. Бешеные порывы ветра грозили с корнем вырвать деревья и уничтожить всякую растительность. Жара стояла +34,7 °C. Все мы были в поту, и нас осыпало соленой пылью, которая залепляла и глаза. Так продолжалось до самой ночи; к утру собрался дождь, падавший с промежутками весь следующий день; температура понизилась до +13,8 °C в полдень; в воздухе чувствовалась прохлада и сырость. На дневке, которую мы в этот день устроили, можно было впервые от самого Тянь-Шаня хорошенько выспаться и отдохнуть.