Настоящую главу начнем с рассказа о нашей обыденной жизни во время путешествия.

Как ни разнообразна, по-видимому, ежедневно почти изменяющаяся обстановка путешественника во время его движения с караваном, но все-таки, несмотря на частую новизну в том или другом отношении, на постоянную смену впечатлений, общее течение жизни принимает однообразный характер.

Перенеситесь теперь, читатель, мысленно в центральноазиатскую пустыню к нашему бивуаку и проведите с нами одни сутки — тогда вы будете иметь полное понятие о нашей походной жизни во все время путешествия.

…Ночь. Караван наш приютился возле небольшого ключа в пустыне. Две палатки стоят невдалеке друг от друга; между ними помещается вьючной багаж, возле которого попарно спят казаки. Впереди уложены верблюды и привязана кучка баранов; несколько в стороне наарканены верховые лошади. Утомившись днем, все отдыхают. Только изредка всхрапнет лошадь, тяжело вздохнет верблюд или бредит сонный человек.

В сухой, прозрачной атмосфере ярко, словно алмазы, мерцают бесчисленные звезды; созвездия резко бросаются в глаза; Млечный Путь отливает фосфористым светом; там и здесь промелькнет по нему падучая звезда и исчезнет бесследно… А кругом — дикая необъятная пустыня. Ни один звук не нарушает там ночной тишины. Словно в этих сыпучих песках и в этих безграничных равнинах нет ни одного живого существа…

Но вот забрезжила заря на востоке. Встает дежурный казак и прежде всего вешает в стороне на железном треножнике термометр, затем разводит огонь и варит чай. Когда он готов, встают и другие казаки, поднимаемся и мы. В прохладной утренней атмосфере сначала немного пробирает дрожь, но чашка горячего чая хорошо и быстро согревает. Завтрак же, обыкновенно в виде оставшегося с вечера куска вареной баранины или уцелевшей лепешки, тщательно прячется в карман на дорогу; но казаки теперь наедаются дзамбы с чаем, зная, что следующая еда будет только на следующем бивуаке.

Затем начинается седлание верховых лошадей и вьючение верблюдов.

Караван выстраивается и двигается в путь. Выходим мы обыкновенно на восходе солнца. В среднем переход занимает около 25 километров. Едем шагом вперемежку с пешим хождением. Нередко приходится слезать с лошади для засечек буссолью главного пути и важных боковых предметов. Вся съемка заносится сейчас же в небольшую записную книжечку; ее постоянно имеешь в кармане и отмечаешь все наиболее интересное и важное — ввиду самого предмета. По приходе на бивуак из таких заметок составляется дневник, записывается, что нужно, в отделах специальных исследований, а съемка переносится на чистый планшет.

Дорогой мы также собираем для коллекций растения, ловим ящериц, а иногда и змей, стреляем в попадающихся зверей и птиц; все это делается мимоходом: долго медлить нельзя.

Первый десяток километров пути всегда проходит как-то незаметно, но на втором десятке, особенно к его концу, начинает уже чувствоваться небольшая усталость, тем более что в это время обыкновенно наступает жара или поднимается буря. Разговоры в караване также смолкают; даже верблюды и лошади идут лениво, апатично.

Вот наконец показывается вдали желанное место — колодец или ключ; возле него иногда бродит монгольское стадо, ожидая водопоя. Оживляются тогда силы каравана: быстрее пойдут верблюды, вскачь побегут собаки к воде, рысью еду и я туда — выбирать место для бивуака. Дело это привычное, тем более что и выбирать в пустыне обыкновенно не из чего. Смотришь только, чтобы место остановки не было каменисто или не чересчур загрязнено скотом и чтобы поблизости нашлось хоть сколько-нибудь травы для наарканенных на ночь верховых лошадей.

Через несколько минут является к колодцу весь караван. В три ряда укладывают три эшелона вьючных верблюдов. Их быстро развьючивают. Затем отводят немного в сторону и связывают попарно, чтобы перед покормкою дать выстояться часа полтора или два. Тем же способом связываются и верховые лошади. Затем устанавливаются две палатки. Если жарко, то палатки покрываются сверху войлоком, а задняя их половина приподнимается, чтобы продувал ветерок.

В нашу палатку вносятся ружья, револьверы, постель, а также два ящика с дневниками, инструментами и другими ценными или необходимыми вещами. Все это раскладывается известным, раз определенным образом: постельный войлок расстилается посредине палатки меж двух вертикальных стоек, которые ее поддерживают; к задней из стоек, где у нас изголовье, складываются подушки и одеяла; в самой задней половине палатки, также на разостланном войлоке, оружие, охотничьи сумки, вынутые из ящиков дневники. Тут обыкновенно просушиваются и препарированные птицы; растения для гербария сушатся на войлоках вне палатки.

Пока устанавливается бивуак, казак, заведующий кухней, наскоро разводит огонь и варит чай.

Едва ли какой-нибудь гастроном ест с таким аппетитом разные тонкости европейской кухни, с каким мы пьем теперь кирпичный чай и едим дзамбу с маслом, а за неимением его — с бараньим салом. Растопленное сало издает противный запах сальных свечей, но путешественнику в азиатских пустынях необходимо оставить дома всякую брезгливость, иначе лучше не путешествовать. Цивилизованный комфорт, даже при больших материальных средствах, здесь невозможен: никакие деньги не переменят соленой воды пустыни на пресную, не уберегут от жары, морозов и пыльных бурь, от грязи, а иногда и паразитов. В самом себе должен искать путешественник сил для борьбы со всеми этими невзгодами.

Окончив чаепитие, утолив голод, все принимаются за работы. Одни казаки идут собирать аргал, другие возятся около верблюдов, третьи обдирают зарезанного на обед барана. В нашей палатке также все заняты: я перевожу на чистый планшет сегодняшнюю съемку и пишу на свежую память дневник, Роборовский рисует, Эклон и Коломейцев препарируют убитых дорогой птиц. В час пополудни делаем третье метеорологическое наблюдение^[21], а затем можно, в ожидании обеда, отдохнуть, если не слишком жарко.

Наконец обед готов. Он всегда один и тот же: суп из баранины с рисом или просом. Иногда казак-повар, желая устроить сюрприз, сделает лапшу из запасной пшеничной муки или напечет в золе лепешек из той же муки; случается, обыкновенно на дневках, сделать себе пирожков или сварить рисовую кашу. После удачной охоты обыкновенно жарится дичь.

Обед мы завершали чаем и потом отправлялись на экскурсии и на охоту.

Возвратившись перед закатом солнца к стойбищу, мы укладывали в листы пропускной бумаги собранные растения, клали в спирт пойманных ящериц или змей и наскоро обдирали убитых птиц, если случалось добыть более редкие экземпляры.

Наступают сумерки, и караванные животные пригоняются к бивуаку, здесь их поят; затем лошадей привязывают для покормки на длинных арканах; верблюдов вновь седлают и, уложив в два ряда, мордами друг к другу, привязывают бурундуками^[22] к общей веревке. На кухне разводится потухший очаг, и снова варится чай. Этим чаем с приложением дзамбы и жареной дичины или чаще оставшейся от обеда баранины мы ужинаем. Потом вывешивается для вечернего наблюдения термометр.

Наконец в нашей палатке зажигается стеариновая свечка, записываются по раз принятой форме метеорологические наблюдения — и день кончен.

После того как все улягутся, несколько времени еще слышатся разговоры и смех; но мало-помалу они стихают, и через полчаса все уже спят здоровым, крепким сном.

На дневках или при более продолжительных остановках в удобных для естественноисторических исследований местностях порядок нашей жизни несколько изменялся. Мы вставали с рассветом и, напившись чаю, отправлялись на экскурсии или на охоту и проводили так время до десяти часов утра; затем обедали, час или два отдыхали; потом каждый принимался за работу до вечера: обыкновенно окончательно укладывались препарированные птицы и высушенные растения, писались специальные заметки — вообще очищались все накопившиеся работы. Казаки занимались починкой одежды и обуви, верблюжьих седел и вьючных принадлежностей, иногда подковывали и расковывали лошадей или подшивали кожей протершиеся пятки верблюдов. Одним словом, в течение путешествия для всех нас вдоволь было работы.

Равнина, на которую мы вышли, лежит между восточной оконечностью Тянь-Шаня и другим, параллельным ему хребтом.

От Баркуля мы двинулись в Хами. В первый переход сделали только 12 километров по случаю сильного дождя, падавшего по временам со снегом. Температура в полдень упала до +8,8 °C; на Тянь-Шане снег укрыл все горы до самой подошвы.

На другой день мы выступили перед полуднем и вышли к концу дня на большую колесную дорогу. Она пролегает вдоль всей северной подошвы Тянь-Шаня. Третий переход привел нас к перевалу через Тянь-Шань. В последние два дня нашего пути хребет крутой стеной тянулся невдалеке вправо и соблазнительно манил нас своими темно-зелеными лесами. Наконец стоянка выпала возле самых гор, мы свернули с дороги немного в сторону, в лес, и разбили там свое стойбище. Трудно передать радостное чувство, которое мы теперь испытывали.

Вокруг нас теснился густой лес из лиственниц, только что распустившихся и наполнявших воздух своим смолистым ароматом; вместо солончаков явились зеленые луга, усыпанные различными цветами. Всюду пели птицы… В таком благодатном уголке было решено передневать.

После дневки в один прием мы перешли через Тянь-Шань, поднялись на перевал и спустились по южному склону до выхода из гор в Хамийскую пустыню.

В крайней восточной части Тянь-Шань теряет свою характерную черту — расширение высокими плоскогорьями — и превращается в узкую гряду, не более 25–30 километров в поперечнике; его гребень и вершины уходят в облака, местами за снеговую линию, а боковые скаты круто обрываются к югу, в Хамийскую пустыню, и еще круче на север, в Баркульскую равнину.

Наконец мы добрались до Хами. От Зайсана было пройдено 1138 километров.