Мое второе путешествие в Центральную Азию закончилось исследованием Лобнора и Западной Джунгарии. Болезнь в результате чрезмерного напряжения сил, различных лишений и неблагоприятных климатических условий заставила меня отказаться от намерения пройти из Кульджи в Тибет через Хами, и в конце 1877 года я возвратился в наш пограничный пост Зайсан. Здесь в течение трех месяцев мое здоровье достаточно восстановилось. Можно было выступать, но неожиданно пришло распоряжение отложить экспедицию ввиду серьезных осложнений в отношениях между Россией и Китаем. Пришлось ждать. Только в начале 1879 года удалось начать работу по организации экспедиции.
Я наметил целью своего путешествия далекий, малоизвестный Тибет и избрал направление из Зайсана через Хами, Сачжоу и Цайдам — по местностям, которые сами по себе представляли высокий научный интерес.
Ближайшими помощниками у меня были Ф. Л. Эклон, сопутствовавший мне на Лобнор, и В. И. Роборовский, впервые отправлявшийся в Азию.
Эклону было поручено заведование всеми коллекциями. Роборовский же рисовал и собирал гербарий. Кроме того, в состав экспедиции входили три солдата и пять казаков. Среди них Дондок Иринчинов, мой неизменный спутник во всех трех путешествиях в Центральной Азии. Еще с нами были препаратор Коломейцев и переводчик с тюркского и китайского языков Абдул Юсупов. Таким образом, экспедиция состояла из тринадцати человек.
В конце февраля 1879 года мы все собрались в посту Зайсан. Продовольственные запасы составляли предмет первостепенной важности. У нас, как и в караванах туземцев, они состояли из трех главных предметов: баранов, кирпичного чая и дзамбы, то есть поджаренной ячменной или пшеничной муки. Сверх того, взяли 110 килограммов сахару, 15 килограммов сухих прессованных овощей, по ящику коньяку и хересу и два ведра спирта для коллекций.
Наша кухонная посуда состояла из большой медной чаши, в которой варились суп и чай, медного котелка, двух небольших, также медных чайников, кастрюли, сковороды, железной миски и двух железных ведер для черпания воды. Запас последней летом мы всегда возили в двух плоских деревянных бочонках, вмещавших по девять ведер.
У каждого из нас была деревянная чашка, в которую попеременно наливали то суп, то чай. Складные ножи служили для разрезывания мяса, а пальцы рук заменяли вилки. Ложки имелись вначале, но потом поломались и растерялись и были заменены самодельными деревянными лопаточками.
Один из казаков назначался поочередно на месяц поваром — умение готовить в расчет не принималось, тем более что наш обед и ужин всегда состояли из одного и того же бараньего супа с приложением жареной или вареной дичины, если ее удавалось добыть на охоте. Продовольствовались мы вместе с казаками из общей чаши, одной и той же пищей.
На случай заболевания была взята небольшая аптека. Но так как никто из нас не знал медицины, то в дороге мы не прибегали ни к каким другим средствам, кроме хины и желудочных капель, да притом и не заболевали серьезно.
Боевое и охотничье снаряжение экспедиции было вполне удовлетворительное. Каждый из нас имел винтовку Бердана за плечами и два револьвера Смита и Бессона у седла; за поясом — штык к винтовке и два небольших патронташа с двадцатью патронами в каждом. Охотничьих ружей имелось семь. К ним было взято 50 килограммов пороха и 200 килограммов дроби.
Для научных работ имелись: два хронометра, небольшой универсальный инструмент для определения географических широт, барометр с запасными трубками и ртутью, три буссоли[17] несколько компасов, шесть термометров Цельсия, гипсометр[18] и психрометр[19].
Сверх того, сделаны запасы материалов для препарировки зверей и птиц. Для сбора рыб и пресмыкающихся были уложены в особый ящик с гнездами стеклянные квадратные банки с притертыми пробками, наливались они спиртом. Впоследствии его заменяли китайской водкой. Для гербария запасено полторы тысячи листов пропускной бумаги; ее, впрочем, не хватило на два летних сбора, и пришлось добавить весьма плохой китайской бумаги.
Во время самого пути мы, как и казаки, носили ситцевое белье, летом — парусиновые блузы и панталоны, зимой — панталоны суконные или теплые, из бараньего меха, и полушубки. Обувью служили охотничьи сапоги. Постелью всем нам служили войлоки, постилавшиеся на землю; в изголовьях клались кожаные подушки. Летом покрывались байковыми одеялами, зимой — теплыми одеялами из бараньих шкур.
Наше походное жилище — две парусинные, монгольского образца палатки. Впоследствии зимой в Тибете одна из таких палаток была заменена войлочной юртой.
Наконец, чтобы довершить перечисление нашего экспедиционного багажа, скажу, что в нем находилось еще 160 килограммов серебра, купленного в Семипалатинске, в больших и маленьких слитках. Серебро это, принимаемое на вес, заменяет собою ценную монету на всем обширном пространстве Китайской империи.
Как ни старались мы ограничиться в своих запасах только самым необходимым, и притом в умеренном количестве, все-таки наш багаж с укупоркой весил более 3 тонн. Все это было распределено на сорок шесть вьюков; ими предполагалось завьючить двадцать три верблюда.
Ни на каких других животных, кроме верблюдов, нельзя пройти по местностям, которые иногда представляют на протяжении сотен километров бесплодную пустыню. В этой пустыне, на своей родине, верблюд действительно представляет собою для путешественника самую надежную движущую силу, пожалуй, даже более удобную, чем сила любой машины. Для машины необходимы вода и топливо, не говоря уже о других приспособлениях, верблюд же разыщет себе корм в самой бесплодной местности и обойдется без воды в течение нескольких суток.
Нашему выступлению в путь мешала поздняя весна. До половины марта не показывалось даже проталин. Наконец потеплело, снег быстро начал таять, и мы могли двинуться в путь. Он был избран мимо озера Улюнгур через город Булун-Тохой и вверх по реке Урунгу, а отсюда прямо на города Баркуль и Хами. Этим мы выгадывали себе несколько сот километров движения вдоль реки и проходили по неизвестной местности между Алтаем и Тянь-Шанем.
Проводником на первое время взят был нами киргиз Мирзаш Алдиааров. Мирзаш отлично знал прилегающую к нашей границе западную часть Джунгарии, где много лет занимался барантою, то есть воровством лошадей. Как известно, подобный промысел нисколько не презирается у киргизов; наоборот, искусный барантач считается удальцом, заслуживающим удивления и похвалы. Мирзаш своими подвигами снискал себе даже почетное прозвище батырь, то есть богатырь. Этот богатырь сам сознавался нам, что в продолжение своей жизни (ему тогда было пятьдесят три года) украл более тысячи лошадей; неоднократно бывал в самом трудном положении, но обыкновенно выпутывался из беды. Впрочем, большой шрам на лбу, нанесенный топором хозяина украденной лошади, ясно свидетельствовал, что не всегда благополучно проходили нашему герою его воровские похождения. Как проводник, Мирзаш был очень полезен; только необходимо было держать его, как говорится, в ежовых рукавицах.
На восходе солнца 21 марта караван наш был готов к выступлению. Длинной вереницей вытянулись завьюченные верблюды, привязанные один к другому и разделенные для удобства движения на три эшелона. Казаки восседали также на верблюдах. Остальные члены экспедиции ехали верхом на лошадях. Каждый эшелон сопровождали два казака, один из них вел передового верблюда, а другой подгонял самого заднего. Впереди всего каравана ехал я с Эклоном, проводником и иногда одним из казаков. Роборовский следовал в арьергарде, где также находились переводчик Абдул Юсупов, препаратор Коломейцев и остальные казаки. Здесь же, под присмотром казака, то шагом, то рысью, не забывая о покормке, двигалось небольшое стадо баранов, предназначенных для еды.
Наконец, волонтерами (добровольцами) из Зайсана с нами отправились несколько собак.
Выстроившись по дороге, караван остановился.
Я объехал его и велел двигаться.
Итак, мне опять пришлось идти в глубь азиатских пустынь! Опять передо мною раскрывался совершенно иной мир, ни в чем не похожий на нашу Европу. Да, природа Центральной Азии действительно иная! Оригинальная и дикая, она почти везде является враждебною для цивилизованной жизни. Но кочевник свободно обитает в этих местах и не страшится пустыни; наоборот, она его кормилица и защитница. И, по всему вероятию, люди живут здесь с незапамятных времен, так как пастушеская жизнь, не требующая особого напряжения ни физических, ни умственных сил, конечно, была всего пригоднее для младенчествующего человечества…
Сменялись народы пустыни, вытесняя один другого; сменялась их религия, но самый быт кочевников оставался неизменяемым. И надолго останется такою большая часть Центральной Азии! Природа пустыни едва ли будет вполне побеждена даже при помощи науки. Конечно, со временем местности, пригодные для культуры, оседло населятся и артезианские колодцы отнимут еще несколько клочков у пустыни. Быть может, ее прорежет железная дорога, хотя бы сибирско-китайская. Вообще район кочевой жизни в будущем значительно сократится, но все-таки бóльшая часть Центральной Азии останется пустынею навсегда.
Стада домашнего скота, антилопы, хуланы, а на Тибетском нагорье дикие яки еще долго-долго будут бродить по пустыням Центральной Азии…
Выступив из Зайсана, мы сделали первый переход в 26 километров до небольшого и весьма бедного казачьего селения Кендерлык, за которым невдалеке проходила государственная наша граница с Китаем. От Кендерлыка колесная дорога ведет через урочище Май-Хабцагай, Улюнгур и дальше в город Булун-Тохой.
26 марта нас угостило таким снежным бураном, какой в пору было видеть лишь в глубокую зиму. При сильнейшей буре с запада и морозе в 9 °C снег, разбиваемый в мелкую пыль, залеплял глаза, а ветер сшибал с ног. Едва-едва мы могли добраться до места ночлега и поставить свои палатки. К утру снег сплошь покрыл землю и грянул мороз в 16 °C; зима явилась настоящая, по крайней мере на этот день. Впрочем, в Центральной Азии подобные сюрпризы весной довольно обыкновенны.
Местность по пути от Зайсана до озера Улюнгур довольно рельефно обрисована. На юге высокой стеной стоит хребет Саур, достигающий в вечноснеговой группе Мустау 3700 метров высоты над уровнем моря. На севере вдали виден Алтай. Между этими хребтами расстилается обширная долина Черного Иртыша, изобилующая вблизи реки бугристыми сыпучими песками. На восток от снеговой группы хребет Саур начинает быстро понижаться и с поворотом к северо-востоку под именем Кара-Адыр небольшими возвышениями заканчивается возле западного берега озера Улюнгур.
Это озеро, по берегам которого в 1253 году проходил монах Рубруквис, посланный французским королем Людовиком IX к великому хану монголов в Каракорум, имеет около 140 километров в окружности и лежит, по моему барометрическому определению, на высоте 480 метров. С востока оно принимает довольно большую реку Урунгу, стока не имеет вовсе.
Вода в озере светлая, лишь слегка солоноватая, вполне пригодная для питья. На восточном берегу, особенно при устье реки Урунгу, — болота, покрытые высоким густым тростником. Болота, мешаясь с песчаными буграми и солончаками, тянутся к юго-востоку на 15 километров до другого, несравненно меньшего озера Ваганор. Когда-то это озеро было частью теперешнего Улюнгура, но, отделившись от него в замкнутый резервуар, сделалось соленым.
Мы пришли на Улюнгур 31 марта. Озеро еще сплошь было покрыто льдом, хотя уже непрочным. Сверх ожидания, пролетных птиц, даже водяных, оказалось немного, хотя валовой пролет уток начался близ Зайсана еще в половине марта. На Улюнгуре же мы встретили валовой пролет только лебедей, обыкновенно стадами в несколько сот экземпляров.
Мы прошли по западному и южному берегам Улюнгура и направились к реке Урунгу, которая является единственной рекой, принимаемой Улюнгуром. Истоки Урунгу лежат в Южном Алтае. Длина ее около 500 километров. В среднем и нижнем течении Урунгу проходит по северной окраине Джунгарской пустыни и не имеет ни одного хотя бы маленького притока. Хотя, конечно, лесные и кустарниковые заросли по Урунгу производили отрадное впечатление сравнительно с дикостью и бесплодием окрестной пустыни, но все-таки в этих рощах весенняя жизнь проявлялась далеко не в том изобилии и прелести, какие мы привыкли встречать в это время в лесах наших стран. Певчих птиц было немного, да и те не могли вдоволь петь при частых и сильных северо-западных ветрах, господствовавших здесь в апреле. Растительная жизнь развивалась также туго, несмотря на перепадавшую сильную жару. Вообще всюду заметно было, что только благодаря влаге, приносимой рекою, на узком пространстве ее берегов приютилась небогатая органическая жизнь среди мертвого царства окрестной пустыни.
Эта пустыня залегала по обе стороны реки — к северу до Алтая, к югу до Тянь-Шаня. Поблизости от берегов Урунгу она носит один и тот же характер: то раскидывается необозримой гладью, то волнуется пологими увалами; лишь далее, вверх по реке, в ее среднем течении, начинают появляться невысокие глинистые горки и каменистые холмы. Почва пустыни почти везде усыпана острым щебнем и нередко прорезана оврагами с сухими в них руслами дождевых потоков. Из растений только кое-где торчит уродливый кустик саксаула или бударганы. Впрочем, весною растительная жизнь, правда очень бедная, пробуждается даже и в пустыне: по каменистым скатам холмов тогда нередко встречаются ревень и дикий лук. В пологих ложбинах, где более задерживается влаги, цветут молочай и тюльпаны; но и весенние травы встречаются лишь врассыпную или небольшими кучками и нисколько не изменяют однообразного грязно-серо-желтого фона пустыни. Общий пейзаж здесь одинаков как весной, летом, так и поздней осенью, пока не выпадет снег. Только крайности климата отмечают собою времена года: страшные зимние морозы заменяются страшной летней жарой, и подобный переход весной делается быстро, почти без промежутка. Да, много нужно жизненной энергии, чтобы в таком климате и на такой почве не погибнуть окончательно даже той злосчастной растительности, которая развивается в пустыне весной на несколько недель. Недаром многие здешние травы до того упорны в сохранении влаги, что их очень трудно высушить для гербария.
Бедна растительность пустыни; еще беднее ее животная жизнь. Даже весной здесь, пройдя целый десяток километров, только кое-где встретишь маленькую ящерицу, окрашенную как раз под цвет почвы, или непоседливого чекана. Иногда плавно пролетит коршун, высматривая добычу. Мертво, тихо кругом днем и ночью. Только частые бури завывают на безграничных равнинах и еще более дополняют картину здешних местностей…
Придя на Урунгу, мы разбили бивуак в прекрасной роще на самом берегу реки. Место это показалось еще приятнее сравнительно с пустынными берегами озера Улюнгур. Там всюду было мертво, уныло; здесь же, наоборот, можно было послушать пение птиц и подышать ароматом распускающихся почек высоких тополей; глаз приятно отдыхал на начинавшей уже пробиваться травянистой зелени; кое-где можно было встретить и цветущий тюльпан — первый цветок, замеченный нами в эту весну.
К довершению благодати, вода в Урунгу в это время (5 апреля) уже имела +13 °C, так что можно было с грехом пополам купаться, тем более что в воздухе полуденное тепло достигало +16,8 °C в тени. Между тем всего восемь дней назад нас морозил сильный снежный буран и холод в –16 °C на восходе солнца.
Рыболовство, которым мы тотчас занялись по приходе на Урунгу и продолжали практиковать все время следования по этой реке, давало результаты баснословные. Небольшой сетью в 10 метров длины мы нередко вытаскивали из реки за одну тоню 900–1000 килограммов головлей, все как один около 30 сантиметров длины.
Обилие рыбы давало нам возможность иметь ежедневно отличную уху, а иногда и жаркое. Впрочем, такая постная пища малопригодна для волчьего аппетита, каким все мы обладали во время путешествия. Баранина, обыкновенно вареная, составляет здесь незаменимую пищу, которая к тому же имеет то великое достоинство, что никогда не надоедает, подобно разной дичине или мясу рогатого скота.
Ежедневно производились и охотничьи экскурсии. Однако птиц для коллекций добывалось немного. Еще меньше добывали мы зверей.
Миновав низовья Урунгу, мы вступили в область ее среднего течения, где котловина реки сильно суживается скалами и окраинными обрывами соседней пустыни. Дорога не может уже следовать, как в низовьях Урунгу, невдалеке от ее берега, но большей частью идет по пустыне. Однако ночлеги по-прежнему располагаются на берегу Урунгу, где караваны находят все необходимое для себя, то есть воду, топливо и корм для животных.
Кочевников нам не встречалось, и только на расстоянии 25–30 километров друг от друга попадались китайские пикеты, на которых жило по нескольку человек тургоутов[20], исполнявших должность ямщиков при перевозке китайской почты.
Но незадолго перед нами в тех же самых местах, то есть на средней Урунгу, провели целую зиму киргизы, убежавшие летом и осенью 1878 года из Усть-Каменогорского уезда Семипалатинской области в пределы Китая. Всего ушла тогда от нас тысяча восемьсот кибиток, в числе приблизительно девяти тысяч душ обоего пола.
Беглецы укочевали частично в Южный Алтай, частично на реку Урунгу.
Впрочем, они попали сюда, попробовав сначала двинуться из Булун-Тохоя прямою дорогою к Гучену. Пустыня оказалась непроходимою, и партия принуждена была возвратиться на Урунгу, где провела зиму 1878/79 года, испытав страшные бедствия от бескормицы для скота. Мы шли по средней Урунгу, как раз теми самыми местами, где зимовали киргизы, укочевавшие незадолго перед нашим приходом к верховьям описываемой реки. На этой последней, начиная километров за 100 от ее устья и до самого поворота гученской дороги вправо от Урунгу, то есть километров за 160, зимние кочевья киргизов встречались чуть не на каждом шагу. На всем этом пространстве положительно не было ни одного квадратного метра уцелевшей травы; тростник и молодой тальник были также съедены дочиста. Мало того, киргизы обрубили сучья решительно всех тополей, растущих рощами по берегу Урунгу. Множество этих самых деревьев также было повалено; кора их шла на корм баранов, а нарубленными со стволов щепками кормились коровы и лошади.
От подобной пищи скот издыхал во множестве, в особенности бараны, которые возле стойбищ валялись целыми десятками. Даже многочисленные волки не могли поедать такого количества дохлятины, она гнила и наполняла заразою окрестный воздух. Притом помет тысячных стад чуть не сплошною массою лежал по всей долине средней Урунгу.
Грустный вид представляла эта местность, довольно унылая и сама по себе. Славно пронеслась здесь туча саранчи; даже нечто худшее, чем саранча. Та съела бы траву и листья; на Урунгу же не были пощажены даже деревья. Их обезображенные стволы торчали по берегу реки, словно вкопанные столбы; внизу же везде валялись груды обглоданных сучьев.
За 270 километров от устья Урунгу колесная дорога сворачивает от реки вправо и направляется к Гучену. Мы еще раньше решили следовать к Баркулю не через Гучен, а через отроги Южного Алтая, а затем напрямик через пустыню. Мы миновали сворот гученской дороги и, пройдя немного вверх по Урунгу, пересекли по хорде крутую дугу ее южного поворота.
На обеих сторонах верхней Урунгу местность принимает вполне гористый характер — это Южный Алтай надвинулся сюда своими отрогами.
24 апреля мы пришли к реке Булугуну; прошли километров 40 и встретили небольшое озеро Гашуннор. Во время пути по Булугуну нам нередко встречались кочевья тургоутов. По своему наружному виду тургоуты резко отличаются от коренных монголов-халхасцев. Роста обыкновенно среднего или небольшого, сложения несильного, тонкие, сухопарые.