Еще шаг успеха в деле исследования Внутренней Азии: бассейн Лобнора, столь долго и упорно остававшийся в неведении, открылся наконец для науки.
Как предполагалось вначале, исходным пунктом моей экспедиции был город Кульджа. Я прибыл сюда в конце июля 1876 года вместе с двумя спутниками — Повало-Швейковским и Эклоном.
В Семипалатинске к нам присоединились спутники прошлой моей экспедиции в Монголию — казаки Чебаев и Иринчинов, которые пожелали вновь разделить со мной труды и лишения нового путешествия. Кроме того, я взял еще одного казака, переводчика с монгольского языка, и трех казаков в Верном[15].
Караван состоял из двадцати четырех верблюдов и четырех верховых лошадей.
Первоначальный план экспедиции — сходить на Лобнор, исследовать насколько возможно это озеро и его окрестности, затем вернуться в Кульджу, сдать здесь все собранные коллекции и двинуться в Тибет.
Утром 12 августа мы выступили из Кульджи. Путь лежал первоначально вверх, почти по самому берегу реки Или. Ее долина здесь густо заселена таранчами. Красивые, чистые деревни с садами и высокими серебристыми тополями следуют чуть не сплошь одна за другой.
Мы переправились возле устья реки Каш (в 50 километрах от Кульджи) на левый берег Или и направились по-прежнему вверх по ее долине.
Мы переправились через реку Текес, которая, соединившись с рекой Кунгес, дает начало Или, несущей свои мутные воды в озеро Балхаш. За Текесом наш путь лежал все в том же восточном направлении, долиной нижнего Кунгеса, которая не отличается от верхнеилийской. Флора и фауна пройденной от Кульджи равнины очень бедные; вторая половина августа самое плохое время года для исследования и препарировки птиц, большая часть их находилась в периоде сильной линьки; зато змей и ящериц встречалось очень много, и мы собрали порядочную коллекцию пресмыкающихся.
От реки Цанмы долина Кунгеса делается уже и гораздо плодороднее; вместо прежней тощей растительности волнистая степь покрывается превосходной и разнообразной травой, которая с каждым десятком километров становится выше и гуще. Окрашенные горы принимают более суровые формы, и на них появляются хвойные леса.
После однообразия степей лесные острова и берега Кунгеса производили самое отрадное впечатление, поэтому мы решили пробыть несколько дней в этом благодатном уголке Тянь-Шаня.
В лесах Кунгеса и, вероятно, в других лесных ущельях северного склона Тянь-Шаня обилие фруктовых деревьев, яблонь и абрикосов, дающих вкусные плоды; абрикосы (урюк, как их называют здесь) поспевают в июле, яблоки — в конце августа; величиной они с небольшое куриное яйцо, цветом желтовато-зеленоватые и приятного, кисло-сладкого вкуса. Мы как раз застали на Кунгесе время созревания яблок; они густо покрывали деревья и целыми кучами валялись на земле; на охоте случалось иногда целую сотню шагов идти по яблочному помосту.
Наша охота за зверями на Кунгесе была довольно удачной. Мы добыли для коллекции несколько прекрасных экземпляров, в том числе старого темно-бурого медведя, свойственного Тянь-Шаню.
Невысокий хребет с перевалом в 1800 метров отделяет долину Кунгеса от долины реки Цанмы.
Поднявшись вверх по Кунгесу и далее по реке Цанме до самого ее истока, мы придвинулись к подножию хребта Нарат.
Спустившись с Нарата, мы очутились на плато Юлдус. Это название значит «звезда»; может быть, оно дано вследствие высокого положения плато в горах, а возможно, из-за того, что для кочевников здесь чудесная страна для скотоводства: везде превосходные пастбища, притом летом нет мошек и комаров.
Юлдус — обширная котловина, вытянутая на несколько сот километров с востока к западу. Очень вероятно, эта котловина в давнюю геологическую эпоху была дном внутреннего озера, на это указывает и наносная глинистая почва.
Наше вступление на Юлдус связано с крайне неприятным событием: мой помощник Повало-Швейковский не мог выносить трудностей пути, захворал и не поправлялся. Пришлось его отправить домой. К счастью, другой мой спутник, Эклон, оказался усердным и энергичным юношей; при некоторой практике он вскоре сделался для меня прекрасным помощником.
Мы провели на Юлдусе около двадцати дней, занимаясь главным образом охотой на зверей — архаров, горных козлов, или тяков, и маралов (оленей огромных размеров).
Отсюда мы отправились в долину Хайду-Гола через южный склон Тянь-Шаня.
На Хайду-Голе мы остановились на урочище Хара-Мото, где встретили первых жителей — тургоутов. Они приняли нас радушно. Между тем быстро разнесся слух о прибытии русских и всполошил все ближайшее мусульманское население: уверяли, что идет русское войско, что на Хайду-Голе появился уже передовой отряд.
На третий день к нам явилось шесть человек мусульман, посланных правителем города Курля узнать о цели нашего прихода. Я объяснил, что иду на Лобнор и что про наше путешествие известно Якуб-беку, правителю Восточного Туркестана.
Мы простояли неделю на Хара-Мото и получили, наконец, разрешение идти в город Курля. В три дня мы прошли расстояние в 65 километров от Хара-Мото до Курли; дорогой на каждой станции нам приводили барана и приносили фруктов.
Только мы пришли в Курлю, к нам был приставлен караул под предлогом охраны, в сущности, для того, чтобы не допускать к нам никого из местных жителей.
4 ноября мы выступили из Курли в направлении к Лобнору. За нами следовал конвой, посланный Якуб-беком. Полицейский надзор за нами был самый строгий.
Чтобы попасть на Лобнор, мы должны были первоначально идти на юг, в долину Тарима, на расстоянии 90 километров от Курли. Местность здесь представляет собою волнистую равнину, покрытую галькой или гравием, совсем лишенную растительности. Такая кайма (шириной 20–25 километров) сопровождает подножие невысокого, безводного и бесплодного хребта Курун-Таг. Он составляет последний отрог Тянь-Шаня перед Лобнорской пустыней. Эта пустыня — самая дикая и бесплодная из всех виденных мной в Азии, хуже даже Алашаньской…
Там, где мы вышли на Тарим, он является значительной рекой, метров 100–120 ширины, при глубине не менее 6 метров; вода довольно светлая, течение очень быстрое. Река идет одним руслом и достигает здесь самого высокого поднятия к северу. В дальнейшем течении Тарим стремится к юго-востоку, а затем почти прямо к югу.
В нижнем течении Тарим не имеет значительных рукавов. По берегам, справа и слева, рассыпались болота и озера; они всего чаще сделаны местными жителями для рыбной ловли и пастьбы скота.
Тростник доставляет скоту единственный корм в этой злополучной стране. Стоит только прокопать берег, как вода хлынет из реки и затопит более или менее обширное пространство. Сюда вместе с водой заходит рыба, а через несколько времени здесь начинает расти тростник; затем спускная канава засыпается, озеро мелеет, бывшая там рыба вылавливается, а на обсохших местах пасутся бараны.
По берегу самого Тарима, его притоков и рукавов растительность чрезвычайно бедная; здесь прежде всего леса тогрука. Трудно себе представить что-либо безотраднее этих лесов; почва совершенно оголена и только осенью усыпана опавшими листьями, высохшими, словно сухарь, в здешней страшно сухой атмосфере. Всюду хлам, валежник, сухой, ломающийся под ногами тростник и соленая пыль, обдающая путника с каждой встречной ветки. Иногда попадаются целые площади иссохших тогруковых деревьев с обломанными сучьями, с опавшей корой. Эти мертвецы здесь не гниют, но мало-помалу разваливаются слоями и заносятся пылью.
Соседняя пустыня еще безотраднее. Однообразие пейзажа достигает здесь крайней степени; всюду неоглядная равнина, покрытая, словно громадными кочками, глинистыми буграми, на которых растет тамариск. Тропинка вьется между этими буграми, и ничего не видно по сторонам; даже далекие горы чуть-чуть синеют в воздухе, наполненном пылью, как туманом. Нет ни птички, ни зверя.
На нижнем течении Тарима начинают встречаться обитатели — каракульцы, с бледным цветом лица, впалой грудью, вообще несильного сложения; их жилища сделаны из тростника.
Первоначально вбиваются в землю по углам и в средине фасов неотесанные столбы тогрука, поверх них кладут связанные бревна и жерди на потолке. Затем бока обставляются тростником, кое-как связанным; тростником же настилается потолок, где делается небольшое квадратное отверстие для выхода дыма. В средине комнаты располагается очаг; возле стен на полу, на войлоках или чаще на тростнике, спят хозяин в его семья. Для женщин иногда устраиваются особые отделения. Одежда состоит из армяка и панталон; под армяк надевается длинная рубашка; зимой носится баранья шуба. Женщины носят короткий халат вроде кацавейки. Мужчины бреют всю голову, замужние женщины заплетают две косы сзади, незамужние носят только одну косу.
Рыболовство — главное занятие жителей Тарима, а рыба — главный предмет продовольствия. Проводя в воде большую часть своей жизни, таримцы — и мужчины и женщины — отлично ездят на челноках. Челноки делаются из выдолбленных стволов тогрука и составляют непременную принадлежность каждого хозяйства.
Следуя вниз по Тариму, мы добрались до деревни Ахтармы, самого большого из всех таримских и лобнорских селений. Здесь простояли восемь дней. Лесная местность изобиловала птицами, а в тростнике водилось много тигров, но ни мне, ни казакам не удалось даже увидеть желанного зверя. Мы прошли 200 километров вниз по Тариму, переправились через реку и в 16 километрах выше впадения Тарима в озеро Кара-Буран увидали на правом берегу реки небольшое, квадратной формы глиняное укрепление («курган»). Отсюда мы направились не на Лобнор, а прямо на юг, в деревню Чахарлык.
Мы отдохнули неделю в Чахарлыке, оставили здесь большую часть своего багажа, и затем я с Эклоном и тремя казаками отправился 26 декабря в горы Алтын-Таг на охоту за дикими верблюдами.
Алтын-Таг начинает виднеться километров за 160 сначала узкой неясной полосой, чуть заметной на горизонте. После утомительного однообразия Тарима и пустыни кругом него путешественник с отрадой смотрит на горный кряж. С каждым переходом он делается все более и более ясным.
Опытный глаз видит издалека, что горы не маленьких размеров, и не ошибается. Когда мы пришли в деревню Чахарлык, то Алтын-Таг явился перед нами громадной стеной, которая дальше к юго-востоку высилась еще больше и выходила за пределы вечного снега.
На всем пространстве к востоку от Чахарлыка Алтын-Таг служит окраиной высокого плато к стороне более низкой Лобнорской пустыни, высокое же плато по южной стороне гор составляет, по всему вероятию, самую северную часть Тибетского нагорья.
Нам не удалось по причине глубокой зимы и недостатка времени перейти за Алтын-Таг и измерить высоту местности над уровнем моря на южной стороне этих гор, но, несомненно, там расстилается высокое плато, поднятое над уровнем моря не менее 3500–4000 метров.
В течение сорока дней мы прошли у подножия Алтын-Тага и в самых горах 530 километров, но встретили, и то случайно, одного лишь дикого верблюда, которого не удалось убить. Из других зверей добыли только хулука и самку яка.
Вообще эта экскурсия была неудачна, притом исполнена различных невзгод. На огромной высоте, в глубокую зиму, среди крайне бесплодной местности мы терпели всего больше от безводия и морозов, доходивших до 27 °C. На местах остановок рыхлая глинисто-соленая почва мигом разминалась в пыль, которая толстым слоем ложилась везде в юрте. Сами мы не умывались по целой неделе, были грязны до невозможности, наше платье было насквозь пропитано пылью, белье от грязи приняло серовато-коричневый вид. Повторялись все трудности прошлой зимней экспедиции в Северном Тибете.
Вблизи Лобнора, дальше к востоку под горами Алтын-Таг и в самых горах, лет двадцать назад дикие верблюды были обыкновенны; в настоящее время этот зверь лишь заходит в местности поблизости к Лобнору, и то в небольшом количестве. В иной год не бывает даже ни одного верблюда; в более удачное время местные охотники убивают пять-шесть экземпляров летом и осенью. Это животное, о котором сообщал еще Марко Поло, не видал пока ни один европеец.
В противоположность домашнему верблюду, с его глупостью, трусостью и апатией, его дикий собрат отличается сметливостью и превосходно развитыми внешними чувствами: чрезвычайно острым зрением, очень тонким слухом и обонянием, развитым до удивительного совершенства. Охотники уверяли нас, что по ветру верблюд может почуять человека за несколько километров.
По-видимому, такое неуклюжее животное, как верблюд, всего меньше способно лазить по горам, но с диким верблюдом дело выходит иначе: мы сами видели не один десяток раз верблюжьи следы и помет в самых тесных ущельях и на таких крутых склонах, по которым очень трудно взобраться даже охотнику.
В первых числах февраля мы пришли на Лобнор. По выходе из озера Кара-Буран Тарим снова является порядочной рекой, но скоро начинает уменьшаться в своих размерах: причина этого, с одной стороны, в многочисленных каналах, а с другой — ее давит соседняя пустыня. Она все более и более суживает площадь орошенного пространства, поглощает своим горячим дыханием каждую лишнюю каплю влаги и окончательно преграждает Тариму дальнейший путь к востоку. Борьба оканчивается: пустыня одолела реку, смерть поборола жизнь. Но перед своей кончиной бессильный уже Тарим образует разливом последних вод обширное тростниковое болото, известное с древних времен под именем озера Лобнор.
По форме это озеро, или, вернее, болото, — неправильный эллипс, сильно вытянутый от юго-запада к северо-востоку. Наибольшая длина в этом направлении 90–100 километров, ширина не превосходит 20 километров. Мне самому удалось исследовать только южный и западный берега озера и пробраться в лодке по Тариму до половины длины всего озера. Дальше нельзя было ехать по мелководному и густому тростнику.
По рассказам туземцев, это озеро лет тридцать тому назад было глубже и гораздо чище, а потом Тарим начал приносить меньше воды, озеро стало мелеть, а тростник — размножаться. Так продолжалось лет двадцать, но теперь уже шестой год, как вода в Тариме снова прибывает и, не имея возможности поместиться в прежней, теперь заросшей тростником рамке озера, заливает его берега.
Таким образом очень недавно появилась полоса чистой воды, протянувшаяся вдоль всего южного берега озера. Вода везде светлая и пресная; солоновата она только у самых берегов, где расстилаются солонцы, лишенные всякой растительности. За солончаками, по крайней мере на южном, обследованном мною берегу, идет также параллельно берегу озера узкая полоса, поросшая тамариском, а за нею идет равнина, покрытая галькой. Эта равнина, вероятно, была в давно минувшие времена окраиной самого озера, которое тогда заливало своими водами все теперешние солончаковые места по берегам.
Зимой животная жизнь здесь делается крайне бедной; зато весной, особенно ранней, Лобнор в буквальном смысле кишит водяными птицами. Действительно, озеро, помещенное среди дикой безводной пустыни, как раз на перепутье от юга к северу, служит великой станцией, особенно для водяных и голенастых птиц. Если бы не существовало таримской системы, то пути пролета в Средней Азии были бы, несомненно, другие. Тогда для птиц не находилось бы места на полпути от Индии до Сибири, а в один мах пернатые странники не могли бы перенестись от Гималаев за Тянь-Шань.
Плывя вниз по Тариму, узкому и извилистому, по берегам, обросшим огромными тростниками, путешественник вдруг видит на берегу три-четыре лодки, а за ними небольшую, свободную от тростника площадку — это деревня. Жители попрятались и украдкой выглядывают сквозь тростниковые стены своих жилищ.
Выходишь на берег и осмотришься кругом: везде болото, тростник — и больше ничего, клочка нет сухого. Дикие утки и гуси полощутся около самого жилья, а в одной из таких деревень чуть ли не между самыми постройками спокойно рылся в болоте старый кабан.
Идем в самое жилище; это — квадратная загородка из тростника. Он здесь один служит материалом для всей постройки; даже столбы по углам и в средине фасов сделаны из тростника, связанного в снопы. Тростник настлан на земле и служит хотя малой покрышкой болотистой почвы, по крайней мере, сидишь не прямо в грязи. В некоторых жилищах я встречал еще в половине марта зимний лед под тростником на полу. Крыша также настлана тростником, таковы же и стены; посредине жилья выкопана небольшая яма для огня; топливом служит тот же тростник.
Другое растение, столь же важное для обитателей Лобнора и Тарима, — кендырь, кустарник, доставляющий, подобно нашей конопле, волокно. Из него приготовляется пряжа, а из нее холст для одежды и сети для рыбной ловли.
Пища обитателей состоит главным образом из рыбы, свежей — летом, сушеной — зимой; подспорьем к рыбе служат утки; наконец, как лакомство весной — молодые побеги тростника.
Мы провели весь февраль и первые две трети марта на берегу Лобнора. Это была шестая по счету весна, посвященная исследованиям птиц на обширном пространстве Восточной и Средней Азии — от озера Ханка в Уссурийском крае до Лобнора в Восточном Туркестане.
Осмотрев местность, мы поместились на берегу Тарима, как раз возле западного края самого Лобнора, в одном километре от небольшой деревни Абдаллы. Кругом нас по той и другой стороне Тарима раскидывались сплошные болота и озера. Едва отыскалась сухая площадка для нашей стоянки. Зато место для наблюдений за птицами было очень хорошее: всякая вновь появившаяся птица тотчас же могла быть замечена.
Ожидание обильного пролета нас не обмануло. С 8 февраля начался огромный валовой прилет уток, собственно двух пород — шилохвостей и красноносов. Целые дни, с утра до вечера, почти без перерыва неслись стада — все с западо-юго-запада и летели дальше к востоку, вероятно отыскивая талую воду. Достигнув восточного края Лобнора и встретив здесь снова пустыню, прилетные утки поворачивали назад и размещались по многочисленным, еще закованным льдом озеркам и заводям Лобнора. В особенности много скоплялось птицы там, где на грязи растут низкие солянки. Сюда каждый день, особенно с полудня до вечера, собирались такие массы уток, что они, сидя, покрывали, словно грязью, большие площади льда, поднимались с шумом бури, а на лету издали походили на густое облако.
Не десятки, не сотни тысяч, но, вероятно, миллионы птиц явились на Лобнор в течение наиболее сильного прилета, продолжавшегося дней четырнадцать начиная с 8 февраля.
Наблюдение весеннего пролета дало новые доказательства, что пролетные птицы часто летят не по кратчайшему, меридиональному, направлению, а избирают для себя выгодные, хотя и окольные пути: все без исключения стада, являвшиеся на Лобнор, летели с западо-юго-запада, реже — с юго-запада или запада; ни одной птицы не было замечено прямо с юга, от гор Алтын-Таг. Ясное дело, пролетные стада, по крайней мере водяных птиц, не решаются пуститься прямо на север через высокие и холодные тибетские пустыни, но перелетают эту трудную местность там, где она всего ýже.
Вся эта масса перелетных птиц мало придала жизни здешним местам; правда, глаз наблюдателя всюду близ воды видел движение и суету, целый птичий базар, но воздух очень мало оглашался радостными песнями и голосами весны наших стран.
С первыми днями марта, лишь только вскрылись озера, как все пернатые гости Лобнора сразу отхлынули на север; в два-три дня наполовину уменьшилось прежнее обилие уток.
Конец марта и первые две трети апреля мы провели в долине нижнего Тарима, по пути от Лобнора к Тянь-Шаню. 25 апреля мы вернулись в город Курля.
В половине мая, когда мы пришли на Юлдус, растительная жизнь развернулась здесь еще очень мало: не скоро мертвящий холод уступил место благотворному теплу.
В начале июня мы перевалили через хребет Нарат и спустились в верховье реки Цанмы. Здесь сразу изменился характер климата и растительности: появились еловые леса, а по долине и горным склонам густая трава достигала уже полуметра. Дожди выпадали каждый день; черноземная почва была напитана водой, словно губка.
То же обилие влаги встретили мы и в соседней долине Кунгеса. Гербарий наш пополнился значительной добычей.
Покончив здесь со своими исследованиями, мы поспешили в Кульджу; прибыли туда в начале июля, усталые и оборванные, но зато с богатой научной добычей[16].