В конце мая мы вышли из горной области Ганьсу и очутились у порога Алашаньской пустыни; пятнадцать дней употребили на переход от Даджина до города Диньюаньин.

По предположенному заранее плану мы должны были направиться из Диньюаньина прямо на Ургу срединою Гоби. Этот путь еще не был пройден ни одним европейцем и, конечно, представлял большой интерес в научном отношении. Но прежде чем пуститься вновь в пустыню, мы решили немного отдохнуть и одновременно исследовать более подробно Алашаньские горы. Мы провели здесь три недели, и результатом исследования оказалось, что эти горы вообще небогаты как растительностью, так и фауной.

Утром 14 июля мы двинулись в путь. Опять начался для нас длинный ряд трудных дней.

Всего более приходилось терпеть от июльской жары, доходившей в полдень до +45 °C в тени да и ночью никогда не падавшей ниже +23,5 °C. Утром, лишь только солнце показывалось из-за горизонта, как уже начинало жечь невыносимо. Днем жара обдавала со всех сторон — сверху от солнца, снизу от раскаленной почвы. Если поднимался ветер, то он не прохлаждал атмосферу, а, наоборот, взбалтывая нижний раскаленный слой воздуха, еще более усиливал жар. На небе в такие дни не было видно ни одного облачка, да и само оно казалось какого-то грязного цвета.

Наше путешествие началось теперь не совсем благополучно. На шестой день по выходе из Диньюаньина мы лишились своего неизменного друга Фауста, да и сами едва не погибли в песках.

Утром 19 июля мы вышли от озера Джаратай-Дабасу и направились к хребту Хан-Ула. По словам проводника, переход предстоял в 25 километров, но по пути должны были встретиться два колодца, километрах в восьми один от другого.

Пройдя такое расстояние, мы действительно нашли первый колодец, где напоили своих верблюдов и двинулись дальше, в полной надежде встретить еще через восемь километров другой колодец и остановиться возле него, так как жара становилась невыносимой, а еще не было семи часов утра. Уверенность найти второй колодец была так велика, что наши казаки предлагали вылить из бочонков запасную воду, чтобы не возить ее даром, но я, к счастью, не велел этого делать.

Пройдя километров десять, мы не встретили колодца; тогда проводник объявил, что мы зашли в сторону, и поехал на ближайшие песчаные холмы осмотреть с них окрестности. Немного спустя монгол подал нам знак следовать туда же; когда мы пришли, он начал уверять, что, правда, мы пропустили второй колодец, но до третьего, где первоначально предполагалась наша ночевка, не более 5–6 километров.

Мы пошли в указанном направлении. Между тем время подвигалось к полудню, и жара становилась невыносимой. Страшно трудно было идти нашим животным, особенно собакам, которые должны были бежать по почве, раскаленной до +63 °C. Видя муки наших верных псов, мы несколько раз останавливались, поили их, мочили им головы. Наконец воды осталось меньше полуведра. И ее нужно было беречь на самый критический случай.

— Далеко ли до колодца? — много раз спрашивали мы у проводника и всегда получали ответ, что близко, за тем или другим песчаным холмиком.

Так прошли мы 10 километров, а воды нет как нет. Между тем наш бедный Фауст, не получая больше питья, начал ложиться и выть, давая тем знать, что он истомился окончательно. Тогда я решил послать вперед к колодцу своего товарища и монгола-проводника. Вместе с ними был отправлен Фауст, который уже не мог бежать, а потому я велел монголу взять его к себе на верблюда.

Проводник не переставал уверять, что до воды близко, но когда, отъехав километра 2 от каравана, он указал моему товарищу с вершины холма место колодца, то оказалось, что до него еще добрых 5 километров. Судьба нашего Фауста была решена; с ним начали делаться припадки, а между тем доехать скоро до колодца не было возможности, и до каравана было также неблизко, чтобы взять хотя стакан воды. Тогда мой товарищ остановился подождать нас, а между тем Фауста положили под куст зака, сделав покрышку из седельного войлока. Бедная собака теряла чувства с каждой минутой, наконец завыла, зевнула раза два-три и издохла.

Положив на вьюк труп несчастного Фауста, мы двинулись дальше, не уверенные в том, есть колодец или нет в том месте, на которое указывал проводник, обманувший нас уже несколько раз сряду. Положение наше в это время было действительно страшное. Воды оставалось не больше нескольких стаканов; мы брали в рот по одному глотку, чтобы хотя немного промочить засохший язык; все тело горело как в огне; голова кружилась чуть не до обморока.

Я ухватился за последнее средство. Велел одному казаку взять котелок и вместе с проводником скакать к колодцу.

Быстро скрылись в пыли, наполнявшей воздух, посланные вперед за водой, а мы брели по их следу в томительном ожидании решения своей участи. Наконец через полчаса показался казак, скачущий обратно, но что он вез нам: весть о спасении или о гибели? Пришпорив своих лошадей, которые уже едва волокли ноги, мы поехали навстречу казаку и с радостью, доступной человеку, бывшему на волосок от смерти, но теперь спасенному, услышали, что колодец действительно есть, и получили котелок свежей воды.

Напившись и намочив головы, мы пошли в указанном направлении и вскоре достигли колодца Боро-Сонджи. Это уже было в два часа пополудни; по страшной жаре мы шли девять часов сряду и сделали 36 километров.

Развьючив верблюдов, я отправил казака с монголом за брошенным по дороге вьюком; возле него осталась другая наша монгольская собака, сопутствовавшая нам уже почти два года. Улегшись под брошенным вьюком, она осталась жива и, освежившись привезенной водой, возвратилась к стоянке вместе с посланными людьми.

Несмотря на все истомление, физическое и нравственное, мы были так огорчены смертью Фауста, что ничего не могли есть и почти не спали целую ночь. Утром следующего дня мы выкопали небольшую могилу и похоронили в ней своего верного друга. Отдавая ему последний долг, мы с товарищем плакали, как дети. Фауст был нашим другом в полном смысле слова. Много раз, в тяжелые минуты различных невзгод, мы ласкали его, играли с ним и наполовину забывали свое горе. Почти три года этот верный пес служил нам, и его не сокрушили ни морозы и бури Тибета, ни дожди и снега Ганьсу, ни трудности дальних хождений по целым тысячам километров. Наконец его убил палящий зной Алашаньской пустыни, и как назло всего за два месяца до окончания экспедиции.

Мы избрали прямое направление к северу и, перейдя через западные отроги Хара-Нарин-Ула, вступили в землю уротов, которая небольшим клином вдается между Алашанем и Халхой. Мы прошли через хребет Хурху, который в пройденном нами направлении составляет северную границу наиболее дикой и пустынной части Гоби. К северу от Хурху характер пустыни довольно значительно изменяется: вместо голых сыпучих песков — глинистая почва, засыпанная то мелкой, то более крупной галькой.

Мы усиленными переходами следовали теперь к Урге; уже не месяцами, даже не неделями, а только днями считали мы близость желанной минуты.

Наконец 5 сентября мы явились в Ургу. Не берусь описывать впечатления, когда мы впервые услышали родную речь, увидали родные лица. С жадностью мы расспрашивали о том, что делается в мире, читали полученные письма и, как дети, не знали границ своей радости.

Отдохнув целую неделю в Урге, мы поехали отсюда в Кяхту, куда и прибыли 19 сентября 1873 года.

Путешествие наше кончилось! Его успех превзошел даже те надежды, которые мы имели, переступая в первый раз границу Монголии. Тогда впереди нас лежало будущее, которое нельзя было предугадать; теперь же, мысленно пробегая все пережитое прошлое, все невзгоды трудного странствования, мы невольно удивлялись тому счастью, которое везде сопутствовало нам. Будучи нищими в материальном отношении, мы только рядом постоянных удач обеспечивали успех своего дела. Много раз оно висело на волоске, но счастливая судьба выручала нас и дала возможность совершить посильное исследование наименее известных и наиболее недоступных стран Внутренней Азии.