Хребет Бурхан-Будда окаймляет собой высокое нагорье Северного Тибета. Он тянется с востока к западу и имеет в длину, по словам местных жителей, около 210 километров. Хребет стоит резко очерченной полосой как с востока, так и с запада, а всего более с севера, где он вздымается вдруг на совершенно гладких равнинах Цайдама. На всем своем протяжении эти горы не имеют особенно выдающихся точек, но стоят одним непрерывным гребнем.

Бурхан-Будда составляет резкую физическую границу стран, лежащих по северную и южную его сторону. С южной стороны местность поднимается на страшную высоту, до 4000–4500 метров над уровнем моря. Такое высокое плато мы нашли на всем пространстве от хребта до верховьев Голубой реки, но оно тянется гораздо дальше, до хребта Тан-Ла, и, вероятно, повышается здесь еще более.

Если от равнин Цайдама подниматься на хребет Бурхан-Будда, то от подошвы до гребня гор около 30 километров. Подъем довольно пологий и делается крутым лишь у самого перевала. Его высота над уровнем моря 4600 метров.

Несмотря на свою огромную высоту, Бурхан-Будда нигде не достигает снежной линии. Общая характерная особенность хребта — его крайнее бесплодие. Горные склоны состоят здесь из глины, галечника, россыпей или обнаженных скал. Растительности почти нет вовсе, за исключением редких уродливых кустов бударганы да желтого курильского чая; зверей и птиц также немного.

Несмотря на пологое возвышение, подъем на Бурхан-Будда чрезвычайно труден вследствие огромной высоты местности и разреженного вследствие этого воздуха. Силы здесь изменяют и вьючным животным, и человеку: чувствуется сильная слабость, делается одышка, голова болит и кружится; часто верблюды падают мертвыми. Из нашего каравана один издох мгновенно, а остальные едва-едва взошли на перевал.

Спуск с Бурхан-Будда положе, чем подъем, и идет на протяжении 25 километров до речки Номохун-Гол, узкая долина которой имеет 3400 метров высоты над уровнем моря. Это было самое низкое место, найденное нами на всем плоскогорье Северного Тибета. От Номохун-Гола местность начинает снова повышаться к другому горному хребту, Шуга, который тянется параллельно Бурхан-Будца и также резко оканчивается на западе, упираясь в равнины Цайдама.

Хребет Шуга по своему характеру совершенно походит на Бурхан-Будда. Здесь та же мертвенность, те же голые скалы, отливающие то красным, то бурым, то синеватым или желтоватым цветом.

Начиная от Бурхан-Будда, по тибетскому пути вплоть до южного спуска с гор Танла, на протяжении почти 850 километров вовсе нет населения. Монголы называют это место Гуресу-Гадзыр, то есть «звериная страна», по чрезвычайному обилию здесь диких животных.

На расстоянии около 105 километров к югу от Шуга стоит третий хребет, который монголы зовут Баян-Хара-Ула («богатые черные горы»). Горы расположены на левом берегу верхнего течения Голубой реки (ее здесь монголы называют Мур-Усу) и служат водоразделом между ее бассейном и истоками Хуанхэ.

Пространство между хребтами Шуга и Баян-Хара-Ула представляет страшную пустыню, поднятую до 4350 метров над уровнем моря. В общем, вся эта площадь представляет волнистое плато, где повсюду разбросаны невысокие группы гор, правильнее, холмов, едва ли возвышающихся более 300 метров над окрестной местностью. Только в северо-западной части плато вздымаются громадные вечноснеговые горы, составляющие восточное начало великой системы Куэнь-Луня. Такими, по крайней мере, считают их цайдамские монголы, которые говорят, что отсюда далеко к западу тянется непрерывная цепь гор, то поднимающаяся выше снеговой линии, то опускающаяся ниже ее.

Высокое плато между хребтами Шуга и Баян-Хара-Ула представляет общий тип пустынь Северного Тибета. Климат и природа имеют ужасный характер. Почва состоит из глины с примесью песка или гальки и почти вовсе лишена растительности. Только кое-где торчит кустик травки в несколько сантиметров шириной, да изредка желто-серый лишай прикроет собой на 30–50 сантиметров оголенную почву. Почва местами покрыта, словно снегом, белым налетом соли и везде изрыта бороздами или ямами, которые выдули постоянные бури.

Только там, где текут ключи или образуются кочковатые болота, травянистая растительность встречается в большем изобилии; является что-то похожее на луга; но даже и в подобных оазисах видна мертвая печать пустыни. Луговой покров состоит почти исключительно из одного вида злака вышиною в 15 сантиметров, твердого, как проволока, и до того высушенного ветром, что под ногами он хрустит, как хворост, и рассыпается пылью.

Высота местности над уровнем моря и разрежение воздуха здесь так велики, что небольшой переход и восхождение на незначительную горку сильно утомляют даже крепкого человека. Развести огонь очень трудно, и аргал горит крайне плохо вследствие малого количества кислорода в разреженном воздухе. Вода закипает на 12° Реомюра^[14] скорее, чем на уровне моря.

Климат плато, подобно всем пустыням Северного Тибета, вполне гармонирует с его дикой природой. Страшные холода и бури господствуют здесь всю зиму. Весна характеризуется также бурями и сильными метелями, лето — постоянными дождями, часто с крупным градом. Только осенью погода стоит ясная, тихая и довольно теплая. В это время обыкновенно отправляются в Лхасу караваны из Монголии.

Сборным пунктом для них служит Кукунор, на привольных пастбищах которого откармливаются пришедшие с севера верблюды для нового, более трудного пути.

С верблюдами для перехода от города Донкыр до Лхасы, на расстояние 1600–1700 километров, требуется почти два месяца, делая ежедневно около 30 километров; вьючные яки идут гораздо тише, и чтобы пройти с ними то же расстояние, необходимо до четырех месяцев.

Собственно, дороги в тибетских пустынях нигде нет, хотя везде множество тропинок, протоптанных зверями. Караваны ходят здесь напрямик, по известным приметам местности.

Из Кукунора или Донкыра караваны всегда отправляются в начале сентября и приходят в Лхасу в начале ноября. Здесь они проводят два-три месяца и в феврале пускаются в обратный путь. Иногда к ним присоединяются тибетские купцы.

Осеннее и особенно весеннее путешествие караванов через Северный Тибет никогда не обходится благополучно: много людей, а особенно верблюдов и яков, гибнет в этих страшных пустынях. Потери здесь так обыкновенны, что караваны всегда берут в запас четверть, а иногда даже треть наличного состава вьючных животных. Иногда случается, что люди бросают все вещи и думают только о собственном спасении.

Несмотря на бесплодие и неблагоприятный климат, эти пустыни чрезвычайно богаты животной жизнью. Не видав собственными глазами, невозможно поверить, чтобы в этих обиженных природою местностях могло существовать такое громадное количество зверей; они иногда скопляются в тысячные стада.

Только бродя с места на место, эти сборища могут находить достаточно для себя корма на скудных пастбищах пустыни.

Наиболее характерные млекопитающие тибетских пустынь: белогрудый аргали, куку-яман, антилопы оронго и ада, хулан, желтовато-белый волк, медведь, лисица, заяц, сурок.

Одно из самых замечательных животных — дикий як, или длинношерстый бык.

Это великолепное животное поражает своей громадностью и высотой. Старый самец достигает более 3 метров длины без хвоста; на него вместе с густыми волнистыми и длинными волосами, его украшающими, приходится еще почти метр. Вес яка приблизительно от 500–600 килограммов. Голова яка украшена огромными рогами, длиной до 80 сантиметров.

Тело животного покрыто густой и грубой черной шерстью; у старых самцов она принимает коричневый оттенок на спине и верхней части боков. Низ тела, подобно хвосту, снабжен длинными черными волосами; они свешиваются в виде широкой бахромы. Шерсть на морде с проседью, которая у молодых экземпляров на всей верхней части тела. Вдоль спины у них тянется узкая серебристая полоса. Кроме того, у молодых яков шерсть гораздо мягче и не имеет коричневого оттенка, но совершенно черная.

Физические качества яка далеко не так совершенны, как у других диких животных. Правда, этот зверь обладает громадной силой и превосходным обонянием, зато зрение и слух у него развиты довольно слабо. Даже на ровной местности в ясный день як едва ли различит на тысячу шагов человека от других предметов; в сумрачную же погоду он различает охотника на половинном расстоянии. Точно так же шорох шагов или какой-нибудь другой шум возбуждает внимание зверя лишь тогда, когда достигнет крайней степени; зато як одарен превосходным обонянием и по ветру чует человека за полкилометра, если не более.

Умственные способности яка, как и у других быков, стоят на очень низкой ступени; об этом можно судить по чрезвычайно малому количеству головного мозга у зверя.

По горам, самым высоким и скалистым, як лазает превосходно. Мы видели его на таких крутизнах, куда взобраться в пору лишь куку-яману.

Большие стада яков зимой держатся в местах, обильных пастбищами. Вода составляет необходимое условие для жизни яка. Самая крупная черта дикого яка — лень; утром и перед вечером зверь идет на пастбище, а остальную часть дня проводит в нерушимом покое, предается ему лежа, а иногда стоя; одно пережевывание жвачки говорит в это время, что як жив, во всем остальном он походит на истукана; даже голова остается в одном и том же положении по целым часам.

Охота за яком настолько заманчива, насколько и опасна. Раненый зверь, особенно старый самец, часто бросается на охотника. И тем страшнее становится это животное, что нельзя рассчитывать убить его наверное даже при самом полном искусстве и хладнокровии стрелка. Пуля из превосходного штуцера не пробивает кости черепа, если только не попадет прямо в мозг, количество которого ничтожно по сравнению с громадной головой. Выстрел, направленный в туловище зверя, только в самом редком случае может убить его наповал. Понятно, что при таких условиях невозможно рассчитывать на верный выстрел, хотя бы даже в упор, и поэтому нельзя ручаться за благоприятный исход борьбы с гигантом тибетских пустынь. Стрелка выручают только глупость и нерешительность зверя, который чувствует, несмотря на свою свирепость, непреодолимый страх перед смелым человеком. Но будь як немного поумнее, он был бы для охотника страшнее тигра.

С каким увлечением мы с товарищем предавались охоте за яками, особенно сначала, когда впервые встретили этих животных! Вооруженные скорострельными штуцерами, мы выходили ранним утром из своей юрты и отправлялись на поиски за желанным зверем. Заметить его нетрудно простым глазом на расстоянии нескольких километров. В бинокль черную громаду видно очень далеко. Иногда, впрочем, случается обманываться, принимая большой черный камень за лежащего яка.

Подкрасться к яку на выстрел легче, чем ко всякому другому зверю. К нему, даже на открытом месте, почти всегда можно подойти шагов на триста; в горах иногда удается приблизиться к зверю на полсотни шагов, если ветер не от охотника. Если як находился на местности открытой и я желал подойти к нему поближе, то употреблял особенный способ. Именно, приблизившись к зверю шагов на триста, я полз дальше на коленях, подняв над своей головой штуцер с приделанными к нему для меткости стрельбы сошками таким образом, чтобы сошки образовали подобие рогов. На охоте я всегда был одет в сибирскую кухлянку, сделанную из молодых оленьих шкур, шерстью вверх; подобное одеяние также сильно обманывало близорукого зверя, и он всегда подпускал шагов на двести или даже на сто пятьдесят.

Приблизившись на такое расстояние, я ставил штуцер на сошки, поспешно доставал патроны, клал их возле себя на снятую шапку и, стоя на коленях, начинал стрелять. Случалось, после первой же пули зверь пускался на уход, тогда я провожал его выстрелами шагов до шестисот, иногда дальше.

Если як был старый самец, то гораздо чаще, вместо того чтобы уходить, он бросался в мою сторону, нагнув вперед рога, забросив хвост на спину. При нападении всего сильнее обнаруживалась глупость животного: вместо того чтобы или уходить, или смело нападать, як, сделав несколько шагов в сторону выстрела, останавливался в нерешимости, вертел хвостом и тотчас получал новую пулю. Тогда он вновь бросался вперед, и снова повторялась прежняя история. В конце концов зверь падал мертвым, получив с десяток, иногда даже более пуль и все-таки не добежав до меня еще целую сотню шагов. Случалось также, после двух-трех выстрелов як пускался на уход, но, получив еще пулю вдогонку, он вновь поворачивал ко мне и опять напрашивался на выстрел.

Другой замечательный зверь Северного Тибета — белогрудый аргали. По величине он равен своему монгольскому собрату, но отличается от него извилистыми рогами и белой грудью, покрытой удлиненными волосами; они образуют подобие манишки.

Я несколько раз задавал себе вопрос, кто красивее: як или белогрудый аргали? И лучшего ответа дать не мог, что каждый из этих зверей хорош по-своему. Мощное туловище яка, громадные рога, длинная бахрома волос, свешивающихся почти до земли, густой хвост, наконец, черная окраска зверя, бесспорно, делают его очень красивым, но, с другой стороны, стройный аргали с большими, крупно изогнутыми рогами, ярко-белой грудью и гордой походкой имеет также полное право считаться великолепным животным тибетских пустынь.

Характерными животными являются здесь еще антилопа, называемая монголами и тангутами оронго, и другая, небольшого роста, прозванная монголами ададзерен, то есть малютка-дзерен. Длина ее только 1 метр, 85 сантиметров в вышину и вес не более 16 килограммов. Рога у нее довольно большие, слегка изогнутые, немного откинуты назад и спереди покрыты мелкими частыми зубцами.

Два с половиной месяца, проведенные нами в пустынях Северного Тибета, были одним из самых трудных периодов во всей нашей экспедиции. Глубокая зима с сильными морозами и бурями, полное лишение всего, даже самого необходимого, наконец, всякие другие трудности — все это изо дня в день изнуряло наши силы. Жизнь наша была в полном смысле борьбой за существование. Только сознание научной важности предпринятого дела давало нам энергию и силы для успешного выполнения своей задачи.

Для большей защиты от зимних холодов высокого Тибетского нагорья мы запаслись юртой. Правда, возня с этой юртой при ее установке на месте или укладке на вьюк прибавляла немало работы, но зато в своем новом жилище мы несравненно лучше были укрыты от бурь и морозов, нежели в летней палатке.

Юрта имела 3,5 метра в диаметре основания и 2,5 метра до верхнего отверстия, заменявшего окно и трубу для дыма.

Небольшая дверь служила лазейкой в это жилище, остов которого обтягивался тремя войлоками с боков и двумя сверху. Сверх того, для большего тепла мы впоследствии обкладывали боковые войлоки шкурами оронго.

Внутреннее убранство нашего обиталища не отличалось комфортабельностью. Два походных сундука (с записными книгами, инструментами и другими необходимыми вещами), войлоки и другие принадлежности для спанья, оружие и прочее размещались по бокам юрты, в середине которой устанавливался железный таган, и в нем зажигался аргал.

Аргал, за исключением ночи, горел постоянно и для приготовления чая или обеда, и для теплоты. Мало-помалу за деревянные клетки боков и под колья крыши подсовывалось то то, то другое, так что к вечеру, особенно после раздевания на ночь, весь потолок юрты увешивался сапогами, чулками, подвертками и тому подобными украшениями.

Утром, часа за два до рассвета, мы вставали, зажигали аргал и варили на нем кирпичный чай, который вместе с дзамбой служил нам завтраком. С рассветом начинались сборы в дальнейший путь. Юрта разбиралась и вьючилась вместе с другими вещами на верблюдов.

Все это занимало часа полтора. В дорогу мы выходили уже порядочно уставшими; между тем мороз стоит трескучий, да вдобавок к нему прямо навстречу дует сильный ветер. Сидеть на лошади невозможно от холода; идти пешком также тяжело, тем более что несешь на себе ружье, сумку и патронташ. Это все вместе составляет вьюк около 8 килограммов. На высоком нагорье, в разреженном воздухе каждый лишний килограмм убавляет немало сил.

Наше теплое одеяние за два года предшествовавших странствований так износилось, что все было покрыто заплатами и не могло достаточно защищать от холода; но лучшего взять было негде, мы волей-неволей должны были довольствоваться дырявыми полушубками и такими же теплыми панталонами. Сапог не стало вовсе, мы подшивали к старым голенищам куски шкуры с убитых яков и щеголяли в подобных ботинках во время самых сильных морозов.

Очень часто случалось, к полудню поднималась сильная буря и наполняла воздух тучами пыли и песка. Тогда идти было уже невозможно, и мы останавливались, сделав иногда переход километров в 10 или того менее. Но даже в благоприятном случае, когда погода была хороша, и тогда переход в 20 километров утомлял здесь сильнее, чем вдвое большее расстояние в местностях с меньшим поднятием над уровнем моря.

На месте остановки необходимо развьючить верблюдов и поставить юрту. Эта процедура опять занимает почти час времени. Потом нужно идти собирать аргал, рубить лед для воды и, усталому, голодному, ждать, пока наконец сварится чай. С жадностью ешь тогда отвратительное месиво из дзамбы с маслом и рад-радехонек, что хотя подобным кушаньем можно утолить свой голод.

После такого завтрака мы с товарищем обыкновенно идем на охоту, если только позволяет погода, или я пишу свои заметки, а казаки приготовляют обед. Для него снова рубится лед и замерзшее камнем мясо. То и другое кладется в чашу; в ней предварительно залепляются дырки кусочками сырой шкуры, смоченной дзамбой. Наша единственная посуда, чаша и чайник, от времени продырявились в нескольких местах, так что ежедневно приходилось заклеивать дырки. Впоследствии мы починили их более прочным образом, употребив несколько медных гильз от патронов Бердана.

Обед обыкновенно поспевал часам к шести или семи вечера и был самой роскошной трапезой. Теперь мы могли есть вдоволь мяса, но мы не всегда могли зажарить его или сварить.

Затем наступало самое тяжелое для нас время — долгая зимняя ночь. Казалось, после всех дневных трудов ее можно было бы провести спокойно и хорошенько отдохнуть, но далеко не так выходило на деле. Наша усталость обыкновенно переходила границы и являлась истомлением всего организма. При таком полуболезненном состоянии спокойный отдых невозможен. Притом вследствие сильной разреженности и сухости воздуха во время сна всегда являлось удушье, вроде тяжелого кошмара. Спать возможно только с самым высоким изголовьем или в полусидячем положении. Рот и губы очень сохли.

Прибавьте к этому: наша постель состояла из одного войлока, насквозь пропитанного пылью и постланного прямо на мерзлую землю. В таком-то логовище и при сильном холоде, без огня в юрте мы должны были валяться по десять часов сряду, не имея возможности спокойно заснуть и хотя на это время позабыть трудность своего положения.

Дни, посвященные охоте, проходили более отрадным образом. К сожалению, морозы и частые бури сильно затрудняли охоту, а иногда делали ее совершенно невозможной. Холод заставлял охотиться в наушниках, рукавицах, кухлянках или полушубках. Все это сильно затрудняло свободное движение. От действия встречного ветра глаза постоянно были полны слез, а это, конечно, чрезвычайно портило меткость и быстроту выстрела. Руки иногда так мерзли, что даже в скорострельный штуцер трудно было вложить патрон, не отогрев предварительно окоченевших пальцев.

Два зимних месяца, декабрь и январь, проведенные на нагорье Северного Тибета, характеризовались морозами, бесснежьем и сильными бурями; по ночам морозы стояли без перерыва, достигая до 31 °C. Только изредка в облачную погоду холод спадал до 12 °C. Впрочем, после восхода солнца температура повышалась всегда быстро, и четыре раза термометр в полдень поднимался даже выше нуля.

Пыльные бури были очень часто, притом исключительно с запада или северо-запада. Они всегда случались днем и обыкновенно начинались умеренным ветром, который мало-помалу усиливался, к полдню достигал страшной напряженности и дул таким образом до заката солнца. Мало-помалу небо начинало сереть от поднятой в воздух пыли, она густела все более и более; солнце, тускло светившее, как сквозь дым, делалось совсем невидным.

Наступало что-то похожее на сумерки. На расстоянии нескольких сот шагов не было видно даже высоких гор. Пыль, песок и мелкие камешки неслись в воздухе грядами, словно снег в сильную метель.

Против ветра невозможно было открыть глаза или перевести дух, тем более что воздух вследствие мелкой пыли делался чрезвычайно тяжелым для дыхания. Даже верблюды, отпущенные на покормку, несмотря на голод, тотчас же ложились на землю. Однако термометр во время бури чаще показывал лишь немного ниже нуля, а иногда даже поднимался выше точки замерзания. Это явление можно объяснить тем, что пыль и песок, нагретые солнцем, в свою очередь нагревали атмосферу, проносясь в ней с силой урагана.

К закату солнца буря обыкновенно стихала вдруг, отрывисто, но пыль продолжала стоять в воздухе.

Перейдя через невысокий хребет Баян-Хара-Ула, мы достигли наконец 10 января 1873 года берегов Янцзыцзяна, или Голубой реки (монголы звали ее в верхнем течении Мур-Усу, а тангуты — Дичю). Река вытекает из гор Танла и, пройдя по высокому нагорью Северного Тибета, стремится в пределы собственно Китая, где вскоре принимает исполинские размеры.

Берега Голубой реки были пределом наших странствований во Внутренней Азии. Хотя до Лхасы оставалось только двадцать семь дней пути, то есть около 850 километров, но попасть туда нам было невозможно. Страшные трудности тибетской пустыни так истомили вьючных животных, что из одиннадцати верблюдов трое издохли, а остальные едва волочили ноги; истощились и наши материальные средства, а впереди лежали целые тысячи километров пути.

Мы решили идти обратно на Кукунор, провести там весну, а потом двинуться на Алашань по старой, знакомой дороге. Хотя такой возврат был решен гораздо ранее, но все-таки мы с грустью покинули берега Янцзыцзяна, зная, что не природа и не люди, а один только недостаток средств помешал нам пробраться до столицы Тибета.