Утром 20 июня мы поднялись на горы Ганьсу, где сразу встретили иной климат и иную природу.

Большая высота над уровнем моря, огромные горы, иногда достигающие пределов вечного снега, черноземная почва, чрезвычайная сырость климата и как ее следствие обилие воды — вот что нашли мы с первым шагом на гористое плато Ганьсу, всего в 40 километрах от пустынь Алашаня.

Флора и фауна также изменились чрезвычайно резко: богатейшая травянистая растительность покрыла собою плодородные степи и долины, а густые леса осенили высокие и крутые горные склоны; животная жизнь явилась также в богатом разнообразии.

Мы перевалили через окраинный хребет и пошли напрямик по холмистой степи. Она раскинулась также за окраинным хребтом, отделяя его от других гор, потянувшихся высоким гребнем впереди нас.

Теперь нам уже не нужно было заботиться ни о пастбищах, ни о воде: ручьи текли в каждой ложбине, а сама степь была покрыта превосходной травой и совершенно напоминала луга наших стран. Здесь снова появились, даже в большом количестве, дзерены, которых нет в Алашане.

Деревни, попадавшиеся очень часто, были все разорены, везде валялись человеческие скелеты, и нигде не было видно ни одной человеческой души.

Наши спутники трусили ужасным образом. Ночью они даже не раскладывали огня и постоянно просили нас ехать впереди.

Перейдя порядочную речку Чагрын-Гол, мы двинулись к перевалу через хребет и, миновав перевал, остановились ночевать в горах. Здесь случилась история.

Наши казаки, ходившие перед вечером за дровами, заметили в одном из ближайших ущелий огонь и возле него каких-то людей. Тотчас об этом было дано знать в лагерь, и здесь все зашевелилось. Мы предположили, что эти люди — разбойники, дожидающиеся ночи, чтобы напасть на нас, и решили идти к ним, пока еще совершенно не стемнело. Из людей каравана к нам присоединились восемь человек, в том числе и приятель Рандземба.

Мы вошли в ущелье и начали осторожно подкрадываться к огню, но сидевшие около него люди заметили нас и пустились на уход. Наши спутники с криком бросились за убегавшими, но погоня оказалась невозможной в густых кустах, при наступивших уже сумерках, при сильном дожде… Мы все собрались возле огня; на нем варилась в чугунной чаше какая-то еда, тут же лежал мешок с различными пожитками. Судя по костру, людей при нем было очень немного; полагая, что это, быть может, и не разбойники, наши товарищи стали кричать ушедшим по-монгольски, по-тангутски и по-китайски, приглашая их вернуться к костру.

В ответ на это из кустов, которые росли по скату горы, раздался выстрел, и пуля просвистела возле нас. За такую дерзость мы решили проучить стрелявшего и пустили десятка полтора пуль по направлению дыма, клубившегося на месте выстрела с горы; наши спутники также принялись стрелять, и Рандземба был, конечно, главным действующим лицом.

Ночью решено было караулить, и мы легли спать, как обыкновенно, с оружием под изголовьем. Не успел я еще задремать, как возле самой нашей палатки раздался выстрел и крик. Схватив штуцеры и револьверы, мы выскочили на двор, но оказалось, это стрелял наш караульный в воздух.

— Для чего ты делал это? — спросил я у него.

— А для того, чтобы разбойники знали, что мы караулим.

Утром следующего дня вся история разъяснилась. Лишь только рассвело, как пришли два охотника-тангута и объявили, что они и есть те, которые убежали вчера от костра. Были они с двумя другими товарищами, из них один стрелял, приняв нас за мятежников дунган.

Что сделалось затем с ним после наших ответных выстрелов, они не знают.

Мы двинулись в путь и скоро увидали в первый раз кочевье тангутов, их черные шатры и стада длинношерстых яков (монголы зовут их сарлоками).

Мы вышли на берег реки Тэтунг-Гол и остановились на ночевку вблизи тангутской кумирни Чертынтон.

Тэтунг-Гол в среднем течении, там, где мы на нее вышли, имеет метров 40 ширины и быстро мчится по своему ложу, усеянному валунами всевозможной величины. Местами, запертая с боков громадными отвесными скалами, буйная река прихотливо ломает русло, ревет и мечется между камнями. Там, где горы отодвигаются немного в сторону, Тэтунг везде образует живописную долину; в одном из таких мест приютилась под громадными скалами кумирня Чертынтон.

Мы переправились через Тэтунг-Гол, разбили свою палатку и принуждены были простоять пять суток: заболел наш казак Чебаев. Наши спутники не могли ждать так долго, а потому одни отправились в кумирню Чейбсен, до которой оставалось уже не более 80 километров.

Невольная пятидневная остановка была для нас как нельзя более приятна, так как мы могли в это время сделать несколько экскурсий в соседние горы и хотя немного ознакомиться с их флорой и фауной. Богатство той и другой привело меня к решению вернуться сюда из Чейбсена и посвятить целое лето подробному изучению гор в окрестностях Чертынтона.

1 июля мы двинулись по одному из притоков Тэтунга. Узкая тропинка идет здесь ущельем, где живут тангуты в черных палатках, а больше в деревянных избах. Окрестные горы сплошь покрыты лесами, в верхнем поясе их сменяет густая масса кустарников. Громадные скалы торчат со всех сторон и запирают собой узкие боковые ущелья; скаты гор вообще чрезвычайно круты. На самом перевале тропинка вьется зигзагами чуть не по отвесной горе. Вьючным животным идти здесь чрезвычайно трудно. Зато с перевала открывается великолепный вид на холмистую равнину, которая раскинулась тотчас за горами.

Я никогда не забуду, как однажды с того же самого перевала мы увидели эту равнину, сплошь покрытую кудреватыми ярко-белыми облаками, в то время как над нами блистало солнце на совершенно ясном темно-голубом небе.

Чейбсен лежит на северной окраине холмистой площади. Он находится под 37°3′ северной широты по произведенному мною наблюдению Полярной звезды и под 70°38′ восточной долготы от Пулкова по приблизительному вычислению на существующих картах. Чейбсен стал исходным пунктом всех наших исследований в Ганьсу.

По приходе в Чейбсен мы были встречены своими спутниками по каравану и поместились в большой пустой фанзе; в этом просторном помещении мы могли разложить и просушить собранные дорогой коллекции. Они сильно пострадали от страшной сырости, какая встречается везде на нагорье Ганьсу.

Как обыкновенно, с первого же дня не было отбоя от любопытных. Наши коллекции всего более возбуждали удивления и догадок. Некоторые начали подозревать, что собираемые растения, шкуры птиц — все очень ценные вещи, но только местные жители не знают в них толку. Впрочем, моя репутация как доктора, собирающего лекарства, несколько рассеяла подобные подозрения.

Мы пробыли в Чейбсене целую неделю и занимались снаряжением в горы на остальную часть лета. 10 июля мы двинулись обратно в горы вблизи Чертынтона.

Мы исследовали ту часть провинции Ганьсу, которая лежит к северу и к северо-востоку от озера Кукунор.

Неширокая котловина этого альпийского озера со всех сторон замыкается горами; они составляют непосредственное продолжение громадных хребтов, которые наполняют северо-восточный угол Тибета и страну, орошаемую верхним течением Желтой реки.

Гористая область подвержена землетрясениям; они иногда бывают так сильны, что, рассказывают жители, разрушают даже фанзы. Мы лично только один раз наблюдали здесь слабый подземный удар; он произвел легкое сотрясение почвы.

Климат здесь характеризуется обилием осадков, особенно летом, отчасти осенью и весной; зимой, по словам жителей, погода стоит большей частью ясная; летом дожди идут почти каждый день.

Флора здесь очень богата и разнообразна; леса растут исключительно на нижнем поясе гор. Высокие стройные деревья, густые кустарники, часто сплотившиеся в непроникаемые заросли, разнообразные цветы — все это живо напоминало мне роскошную лесную природу Амурского края, но здесь отрадное впечатление становилось еще сильнее после бесплодия Алашаньской пустыни.

Самым замечательным растением лесной области служит лекарственный ревень.

Корень ревеня имеет продолговатую округленную форму и пускает от себя множество длинных тонких отпрысков.

Как говорят местные жители, корень хорош на лекарство весной и осенью, в период же цветения он делается ноздреватым. Главный сбор ревенного корня производится в сентябре и октябре.

В местностях, нами исследованных, тангуты сеют ревень в огородах, возле своих жилищ. Этим корнем лечат не только самих себя, но даже и свой скот.

Изучение физических условий, при которых растет лекарственный ревень, приводит меня к убеждению, что его культура возможна и в наших пределах во многих местах, например в Амурском крае, в Байкальских горах, на Урале и на Кавказе. Для опыта я собрал достаточно семян и передал их в Государственный ботанический сад.

Лесная область в горах Ганьсу поднимается до 3 тысяч метров над уровнем моря; далее вверх она заменяется областью альпийских кустарников и лугов. Альпийские луга роскошны приблизительно до 3500 метров над уровнем моря; выше этого уровня делается уже слишком холодно, ветры и непогода господствуют слишком часто и не дают как следует развиться даже луговой растительности. Наконец она исчезает; мох, лишаи и кое-где приютившийся цветок разбросаны клочками на оголенной почве и по каменным россыпям, лежащим у подножия скал, увенчивающих собой почти все выдающиеся вершины.

Такие россыпи — продукт выветривания и разложения тех же самых скал — вблизи своих родных твердынь состоят из крупных осколков, но чем далее вниз, тем эти камни мельчают все более и более, словно разбитые рукой человека. Всесокрушающая сила времени являет здесь свою работу самым наглядным образом. Твердые горные породы не могут устоять против атмосферных влияний, которые подтачивают частичку за частичкой и мало-помалу разрушают гигантские скалы.

Фауна гор Ганьсу всего богаче птицами; млекопитающих мы нашли здесь восемнадцать видов; земноводных и рыб очень мало; насекомых также немного. Это, вероятно, объясняется неблагоприятными условиями сурового и непостоянного горного климата.

Ежедневные дожди и чрезвычайная сырость служили нам все время величайшей помехой: ни растения, ни чучела птиц не просыхали как следует. Только урывками могли мы пользоваться ясной погодой и сушили в это время собранные коллекции.

Первоначально мы провели несколько дней на южной окраине хребта, а затем, перевалив через хребет, устроили свою стоянку вблизи горы Соди-Соруксум, которая считается высшей точкой этой части гор. Пользуясь ясной погодой, я отправился на вершину Соди-Соруксума, чтобы определить ее высоту точкой кипения воды. Поднявшись приблизительно на тысячу метров, я взобрался на желанную вершину. Оттуда передо мной раскрылась дивная панорама.

Долина Тэтунга, узкие ущелья, прихотливо сбегавшие к ней со всех сторон, северный хребет и его снеговые вершины далеко на западе — все это явилось в такой чудной картине, какую невозможно передать словами. Я в первый раз в жизни находился на такой высоте, впервые видел под своими ногами гигантские горы, то изборожденные дикими скалами, то оттененные мягкой зеленью лесов; по ним блестящими лентами извивались горные речки. Сила впечатления была так велика, что я долго не мог оторваться от чудного зрелища, долго стоял словно очарованный и сохранил в памяти этот день как один из счастливейших в целой жизни.

Но, торопясь со сборами в палатке, я позабыл взять с собою зажигательные спички и никак не мог добыть огня выстрелами из штуцера. Пришлось отложить свое намерение до другого раза. Через день я опять взошел на Соди-Соруксум, на этот раз уже со всеми принадлежностями.

— Ну, гора, сейчас твоя тайна будет открыта, — сказал я, устроив свой кипятильник, и через несколько минут знал, что Соди-Соруксум вздымается на 4 тысячи метров над уровнем моря.

Однако такая высота еще не захватывает здесь снеговой линии, и я видел маленькие кусочки льдистого снега лишь под скалами, в местах, укрытых от солнечных лучей.

1 сентября мы вернулись в Чейбсен. Там в наше отсутствие нападения дунган усилились до крайней степени. Пешие, почти безоружные милиционеры, собранные теперь в количестве до двух тысяч человек, ничего не могли сделать конным дунганам. Те подъезжали к самой стене Чейбсена и, зная, что там нас нет, кричали:

— Где же ваши защитники-русские со своими хорошими ружьями? Мы пришли драться с ними.

В ответ на это милиционеры посылали иногда выстрелы, но пули фитильных ружей не попадали в цель.

Наши спутники по каравану присылали к нам в горы просить поскорее придти в Чейбсен — защищать его от дунган.

Положение наше было очень опасно: мы не могли поместиться теперь со своими верблюдами за стенами Чейбсена (он был битком набит народом) и должны были разбить палатку в километре отсюда, на открытой луговой местности.

Здесь мы прежде всего организовали защиту на случай нападения. Все ящики с коллекциями, сумы с различными пожитками и запасами, а также верблюжьи седла были сложены квадратом и образовали каре. Внутри его мы должны были помещаться в случае нападения; здесь стояли наши штуцера с примкнутыми штыками и кучами патронов, а возле них лежало десять револьверов. На ночь все верблюды укладывались и привязывались вокруг нашего импровизированного укрепления и своими неуклюжими телами еще более затрудняли подступ, особенно конным людям.

Наконец, чтобы не пускать пуль даром, мы отмерили во все стороны расстояния и заметили их кучами камней.

Наступила первая ночь… Все заперлось в Чейбсене, а мы остались одни-одинешеньки лицом к лицу с разбойниками. Они могли явиться сотнями, даже тысячами и задавить нас числом. Погода была ясная, и мы долго сидели при свете луны, рассуждая о прошлом, о далекой родине, о родных и друзьях, так давно покинутых. Около полуночи трое из нас легли спать, конечно не раздеваясь, а один остался на карауле; мы держали его поочередно до утра.

Совершенно спокойно прошел и следующий день; разбойники канули словно в воду.

На третьи сутки повторилось то же самое: обитатели Чейбсена, ободрившись, пригнали оттуда свое стадо и начали пасти его возле нашей палатки.

Шесть суток простояли мы у Чейбсена и далеко не нарочно подвергали себя подобной опасности. Своей рискованной стоянкой мы покупали возможность пробраться к озеру Кукунор.

Прямой путь к озеру от Чейбсена лежит через города Сэн-Гуань и Донкыр; через них можно достигнуть берегов озера в пять дней; но Сэн-Гуань был в это время занят дунганами. Нужно было поискать другого пути, и он действительно нашелся благодаря нашему великому счастью.

На третий день нашей стоянки у Чейбсена сюда пришли с верховьев Тэтунга три монгола. Они, пробираясь ночью по горным тропинкам, пригнали на продажу стадо баранов. Через несколько времени эти монголы должны были возвращаться обратно и могли служить для нас превосходными проводниками, нужно было только уговорить их взяться за это дело.

Главное препятствие: мы со своими вьючными верблюдами не могли идти ночью по горным тропинкам, а следуя днем, очень легко могли встретить дунган.

Вот тут-то нам и помогла рискованная стоянка около Чейбсена.

— С этими людьми не бойтесь разбойников, — говорили вожатым-монголам. — Посмотрите, мы с двумя тысячами человек запираемся в Чейбсене, а они вчетвером стоят в поле, и никто не смеет их тронуть. Подумайте сами, разве простые люди могут это сделать?

Такие слова в приложении к соблазнительной цифре денежной платы окончательно победили нерешительность монголов.

23 сентября наступил желанный день нашего отправления из Чейбсена. Мы шли по бассейну верхнего течения Тэтунг-Гола, гористому и большей частью такому же дикому, как и возле Чертынтона. За невысоким перевалом через водораздел между бассейном реки и Кукунором характер гор изменяется. Они мельчают в своих размерах (кроме главного хребта), имеют мало скал, везде представляют пологие скаты, обыкновенно занятые кочковатыми болотами. 12 октября мы увидели озеро Кукунор.

Мечта моей жизни исполнилась!

То, о чем недавно еще только мечталось, теперь превратилось уже в осуществленный факт! Правда, такой успех был куплен ценой многих тяжких испытаний, но теперь все пережитые невзгоды были забыты, и в полном восторге стояли мы с товарищами на берегу великого озера, любуясь на его чудные темно-голубые волны…