Южная часть высокого нагорья Гоби, к западу от среднего течения Хуанхэ, представляет дикую, бесплодную пустыню, населенную монголами олютами и известную под именем Алашаня или За-Ордоса.

Алашань представляет собою совершенную равнину. По всему вероятию, она некогда была, подобно Ордосу, дном обширного озера или внутреннего моря. На этот факт указывают равнинная площадь всей страны, твердая глинисто-соленая почва, сверху которой насыпан песок, и, наконец, озера осадочной соли, образовавшиеся в самых низких местах, там, где скопились последние остатки прежних вод.

Алашаньская пустыня на многие десятки, даже сотни километров представляет голые сыпучие пески, всегда готовые задушить путника своим палящим зноем или засыпать песчаным ураганом. Иногда эти пески так обширны, что называются монголами Тынгери, то есть небо. В них нет ни капли воды, не видно ни зверя, ни птицы, и мертвое запустение наполняет невольным ужасом забредшего сюда человека.

Здесь нет никаких оазисов; желтый песок тянется на необозримое пространство или сменяется обширными площадями соленой глины, а ближе к горам — голой гальки. Растительность там, где она есть, крайне бедна, лишь несколько видов уродливых кустарников и несколько десятков пород трав. Между кустарниками и травами на первом плане нужно поставить саксаул и траву сульхир.

На Алашане саксаул является деревом 3–4 метров вышиной при толщине 15 сантиметров и растет редкими экземплярами, всего чаще на голом песке. Это дерево негодно на поделки: оно хрупко и дрябло, зато горит оно превосходно. Безлистные, но сочные и торчащие, как щетка, ветви саксаула составляют главное питание алашаньских верблюдов. Под защитой этих деревьев монголы ставят свои юрты и укрываются здесь от зимних холодов.

Распространение саксаула в Алашане очень ограниченно. Он встречается только в северной части. В Гоби это дерево растет приблизительно до 42° северной широты; впрочем, оно встречается только там, где залегают голые пески.

Трава сульхир для обитателей Алашаня еще важнее, чем саксаул, и без преувеличения может быть названа «даром пустыни». Она достигает 50–60 сантиметров высоты, растет на голом песке, обыкновенно по окраинам островов растительности песчаных площадей. Это колючее солянковое растение цветет в августе, а мелкие его семена, доставляющие вкусную и питательную пищу, созревают в конце сентября. Урожай сульхира бывает хорош в дождливое лето, в засуху же он пропадает, и тогда алашаньские монголы голодают круглый год.

Для добывания семян сульхира монголы собирают эту траву и обмолачивают ее на голых глинистых площадях. Семена сначала поджаривают на медленном огне, потом толкут в ступе и получают довольно вкусную муку; едят ее, заваривая чаем. Мы сами питались сульхирной мукой в Алашане и даже взяли ее на обратный путь. Сульхир служит отличной пищей для домашних животных; его любят не только верблюды, но даже лошади и овцы. Кроме Алашаня, сульхир растет в Ордосе и в средине Гоби, там, где встречается голый песок.

Вообще растительность пустыни, крайне бедная, корявая, едва поднимающаяся над землей, производит впечатление чрезвычайно неприятное. Здесь нигде нет энергичной жизни, на всем лежит печать вялости и апатии; все растет как будто нехотя, по принуждению, получая от бедной почвы лишь настолько, чтобы не погибнуть совершенно.

Как бедна флора Алашаня, так небогата и его фауна. Крупных млекопитающих в пустыне нет никаких, кроме харасульты. Встречаются здесь волк, лисица, заяц, а в зарослях зака изредка еж. Из мелких грызунов в обилии попадаются только два вида песчанок; один живет исключительно в зарослях зака и до того дырявит землю своими норами, что часто совершенно нельзя ехать верхом. Целый день слышится писк этих зверьков, столь же скучный и однообразный, как вся вообще природа Алашаня.

Самая замечательная из птиц — холо-джора, величиной почти с нашу сойку, а на лету напоминает удода. Это в полном смысле птица пустыни и встречается исключительно в самых диких ее частях. Чуть только местность принимает лучший характер, птица исчезает; поэтому она вместе с харасультою служит для путешественника всегда нерадостным явлением.

Из других птиц чаще попадаются пустынники, жаворонки, чеканы, в зарослях зака — воробьи; летом здесь держатся малые журавли; они питаются ящерицами, которые в бесчисленном множестве водятся в пустыне.

Пролетные стада здесь несутся высоко, не останавливаясь. По крайней мере, мы только по вечерам видали здесь иногда стаи журавлей, садившихся на песок, чтобы провести ночь и ранним утром лететь дальше. Даже сороки и вороны не летают над палаткой путешественника, надеясь поживиться остатками обеда.

Население Алашаня — монголы олюты, к которым также принадлежит часть обитателей Кукунора, тургоуты и наши калмыки. По своему наружному виду алашаньские монголы сильно отличаются от халхасцев и представляют что-то среднее между ними и китайцами.

Из Дын-Ху мы пошли в город Диньюаньин, единственный город в описываемой стране. До него считается 200 километров. Дорога представляет собою тропинку, иногда совершенно теряющуюся в песках, так что нужно отлично знать местность, чтобы не заблудиться. Населения мы вовсе не видали, но на расстоянии 25 или 30 километров здесь выкопаны колодцы, и при них стоят почтовые юрты.

На втором переходе мы встретили небольшое озерко Цыганнор и возле него великую редкость здешних стран — родник чистой холодной воды. Две большие ивы осеняли это место, которое считается святым у монголов. Мы несказанно обрадовались такой находке, так как уже более месяца не пили хорошей воды, и ради такого открытия учинили дневку. Светлые струйки родника бегут всего несколько десятков сажен, но орошаемая ими площадка представляет ярко-зеленый луг, покрытый травами, какие нигде не встречаются в пустыне.

Пролет птиц, начавшийся в конце августа, усилился в сентябре. Но пролетные птицы следуют главным образом по долине Хуанхэ и только в небольшом числе перелетают Алашаньскую пустыню. Жутко иногда приходится здесь этим крылатым странникам. Многие из них, истомленные жаждой или голодом, погибают в пустыне. Я несколько раз находил здесь мертвых дроздов; у них по вскрытии желудок оказывался совершенно пустым. Мой товарищ однажды встретил в сухом ущелье, почти близ самого гребня высоких Алашаньских гор, кряковую утку, до того обессилевшую, что ее можно было поймать руками.

Летняя жара теперь кончилась, мы делали свои переходы без особенного утомления. Сыпучие пески небольшими холмами, как в Ордосе, расстилались вокруг нас безграничной желтой площадью, убегавшей за горизонт. Тропинка вилась между ними по зарослям зака. Беда заблудиться, гибель тогда путнику верная, особенно летом, когда пустыня накаляется, словно печь.

Километров за 75 до города Диньюаньин голые пески уходят вправо от дороги, а взамен их расстилается глинисто-песчаная равнина, покрытая главным образом редкими кустами полевого чернобыльника (монголы употребляют его на топливо).

14 сентября мы пришли в город Диньюаньин и в первый раз за все время экспедиции встретили радушный прием у местного князя. Он разрешил нам поохотиться в соседних горах. Мы отправились туда и разбили свою палатку в вершине ущелья, почти близ самого гребня хребта.

Горы составляют границу между Алашанем и провинцией Ганьсу. Алашаньский хребет поднимается от самого берега Хуанхэ, в том месте, где с противоположной стороны в нее упирается ордосский Арбус-Ула. Отсюда хребет тянется с севера на юг вдоль левого берега Хуанхэ, но постепенно удаляется от нее. Общая длина всего хребта, по словам монголов, 210–220 километров, но ширина крайне незначительна, в средних частях не превосходит 27 километров. Между тем эти горы со всех сторон круто поднимаются из долины и носят вполне дикий, альпийский характер. Особенно восточный их склон изборожден громадными скалами, глубокими ущельями и пропастями.

Из оседлых птиц Алашаньских гор самая замечательная — ушастый фазан (монголы его зовут хара-такя — черная курица). Ушастый фазан ростом гораздо больше обыкновенного, у него сильные ноги и большой крышевидный хвост. Общий цвет перьев свинцово-голубой, перья хвоста имеют стальной отлив и белое основание, удлиненные ушные перья и горло белого цвета, голые щеки, как и ноги, красные.

Олени в Алашаньских горах встречаются в значительном количестве. Самые интересные звери здесь горные бараны (куку-яманы), они живут на диких скалах верхнего пояса гор.

Зверь ростом немного более обыкновенного барана; цвет шерсти буровато-серый или буровато-коричневый; верх морды, грудь, передняя сторона ног, полоса, отграничивающая бока от брюха, и самый кончик хвоста — черные, брюхо белое, задняя сторона ног изжелта-белая. Рога пропорционально велики, подняты от основания немного кверху, а концами загнуты назад.

Охота за куку-яманами очень затруднительна из-за особенной их осторожности и удивительного чутья. Не зная местности, я брал с собою в проводники охотника-монгола, до тонкости изучившего горы и характер зверей. Ранней зарей выходили мы из палатки и поднимались на гребень хребта, лишь только солнце показывалось из-за горизонта. В ясное и тихое утро панорама, расстилавшаяся отсюда перед нами по обе стороны гор, была очаровательная. На востоке узкой лентой блестела Хуанхэ и, словно алмазы, сверкали многочисленные озера. К западу широкой полосой уходили из глаз сыпучие пески пустыни; на их желтом фоне, подобно островам, блестели зеленеющие оазисы глинистой почвы. Вокруг нас царила полная тишина, изредка нарушаемая голосом оленя, зовущего свою самку.

Отдохнув немного, мы шли осторожно в ближайшие скалы восточного склона гор, где было больше куку-яманов. Подойдя к отвесному обрыву, мой проводник, а за ним и я высовывали сначала одну лишь голову и смотрели вниз. Оглядев самым тщательным образом все выступы и кусты, мы выползали вперед на несколько вершков и продолжали осмотр. Так происходило на каждой скале, или, лучше сказать, на каждом отвесном ее обрыве.

Часто мы не довольствовались осмотром и слушали, нет ли шороха от шагов зверя, не скатится ли где сброшенный им камень. Иногда мы сами спускали большие камни в лесистые ущелья, чтобы выгнать оттуда куку-яманов. Полет такого камня всегда бывает великолепный. Едва держась, лежит выветрившаяся глыба. Достаточно небольшого усилия, чтобы столкнуть ее вниз. Медленно отделяется она от родной скалы и медленно начинает катиться, но с каждой секундой скорость движения возрастает, так что наконец камень несется в ущелье со свистом и быстротой ядра, ломая на пути деревья. Вслед за главной глыбой летят другие, меньшие камни, сброшенные со своего места, и в конце концов на дно ущелья прилетает с глухим дребезжащим гулом целая куча обломков. Эхо долины вторит общему шуму, спугнутые звери и птицы несутся в другие части ущелья, но через несколько минут по-прежнему все станет тихо и спокойно.

Иногда целых полдня проводили мы, высматривая баранов, и все-таки не находили их. Нужно иметь соколиное зрение, чтобы отличить на большом расстоянии серую шкуру куку-ямана от такого же цвета камней или, что еще хуже, разглядеть животное, лежащее в кустах. Мой проводник видел удивительно далеко; случалось, что он за несколько сот шагов замечал одни рога животного, а я не скоро мог разглядеть их даже в бинокль.

Затем мы начинали подкрадываться к замеченному зверю. Иногда нужно было обходить очень далеко, спускаться почти в отвесные пропасти, прыгать с камня на камень или через широкие трещины, лепиться по карнизам утесов — словом, с каждым шагом быть на краю опасности. Руки царапались в кровь, сапоги и платье рвались немилосердно, но все это забывалось в надежде выстрелить по желанному зверю. Эти надежды часто разрушались самым неожиданным образом. Случалось, во время подкрадывания нас замечал другой куку-яман и свистом давал знать об опасности своему собрату или оборвавшийся под ногами камень предупреждал осторожного зверя — и он в одно мгновение скрывался из глаз.

Все труды пропадали даром, и снова начинали мы прежнюю историю: высматривали и выслушивали других куку-яманов.

Но когда дело поворачивало в лучшую сторону, нам удавалось подкрасться к барану шагов на двести или сто пятьдесят, а иногда и того ближе. Тогда с замирающим сердцем высовывал я свой штуцер из-за обрыва скалы, прицеливался — и через мгновение выстрел уже гремел отрывистыми перекатами по ущельям диких гор, а простреленный куку-яман падал на колени или катился вниз, оставляя широкий кровавый след.

Когда весенняя засуха выжжет всю траву на горах, тогда куку-яманы питаются листьями и не отказываются для этого даже залезать на деревья. Конечно, такой случай, может быть, исключение, но я сам видел в мае 1871 года на окраинном хребте долины левого берега Хуанхэ двух зверей на развесистом ильме, метров четырех вышиной. Когда я заметил баранов на дереве, я сначала не поверил глазам и опомнился только тогда, когда животные соскочили на землю и пустились на уход; один из них тут же поплатился жизнью.

Мы пробыли четырнадцать дней в Алашаньских горах и вернулись в Диньюаньин. Мы решили отсюда идти обратно в Пекин, запастись там деньгами и всем необходимым для нового путешествия. Как ни тяжело было отказаться от намерения идти на озеро Кукунор, до которого оставалось только около 640 километров, менее месяца пути, но иначе поступить было невозможно.

Несмотря на бережливость, доходившую до скряжничества, у нас по приходе в Алашань осталось менее 100 рублей денег, так что только продажею товаров и двух ружей мы могли добыть средства на обратный путь.

С тяжелой грустью, понятною лишь для человека, достигшего порога своих стремлений и не имеющего возможности переступить через этот порог, я должен был покориться необходимости и — повернул в обратный путь.

Как раз накануне нового, 1872 года поздно вечером мы явились к своим калганским соотечественникам и по-прежнему встретили у них самый радушный прием.

Первый акт экспедиции был окончен. Результаты путешествия, копившиеся понемногу, теперь обрисовались яснее. Мы могли смело сказать, что выполнили свою первую задачу, и этот успех еще более разжигал страстное желание пуститься вновь в глубь Азии, к далеким берегам озера Кукунор.

Через несколько дней по возвращении в Калган я отправился в Пекин, чтобы запастись деньгами и всем необходимым для нового путешествия.

Личный состав нашей экспедиции теперь переформировался. На этот раз выбор был чрезвычайно удачен, и вновь прибывшие казаки оказались самыми усердными и преданными людьми во все время нашего долгого путешествия; один из них — русский, девятнадцатилетний юноша Панфил Чебаев, а другой — родом бурят, назывался Дондок Иринчинов. Мы с товарищем вскоре сблизились с этими добрыми людьми самой тесной дружбой, и это был важный залог для успеха дела. В страшной дали от родины, среди людей, чуждых нам во всем, мы жили родными братьями, вместе делили труды и опасности, горе и радости. До гроба сохраню я благодарное воспоминание о своих спутниках: безграничной отвагой и преданностью делу они обусловили как нельзя более весь успех экспедиции.

Кроме нашего неизменного Фауста, мы приобрели теперь для караула по ночам большую и очень злую монгольскую собаку, называвшуюся Карза. Этот пес выходил с нами всю вторую экспедицию и оказал много услуг.

Фауст возненавидел Карзу с первого знакомства, и оба они были заклятыми врагами до самого конца экспедиции.

Наученные горьким опытом, мы теперь позаботились о посуде для воды и вообще снарядились гораздо лучше, чем в первый раз. Зато багаж наш весил значительно больше тонны и едва умещался на девяти вьючных верблюдах.

5 марта утром выступили из Калгана и направились тем же самым путем, по которому в прошедшем году шли на Желтую реку и возвращались из Алашаня. В продолжение месяца с небольшим мы прошли до хребта Муни-Ула и решили пробыть здесь некоторое время, чтобы наблюдать пролет мелких пташек и собрать весеннюю флору этих гор.

22 апреля мы оставили Муни-Ула и отправились в Алашань по долине левого берега Хуанхэ, тем же путем, каким шли зимою в Калган.

26 мая мы добрались до города Диньюаньин и поместились в заранее приготовленной для нас фанзе.

Между тем нам выпал великолепный случай пройти на озеро Кукунор. В Диньюаньине мы застали недавно пришедший из Пекина караван тангутов и монголов. Они вскоре отправлялись в Чейбсен, в провинцию Ганьсу, в пяти днях пути от озера Кукунор. На наше предложение следовать вместе тангуты согласились с великой радостью, надеясь найти в нас хороших защитников против дунган.

Проход до Чейбсена с тангутским караваном был для нас чистый клад, так как без этого случая мы едва ли смогли бы достать себе проводника.

Состав каравана был самый пестрый. Всего в караване считалось, кроме нас четверых, тридцать семь человек. В караване было семьдесят два верблюда и около сорока лошадей и мулов вместе с нашими животными. Начальниками каравана были два тангута, очень хорошие и услужливые люди.

Все участники каравана были вооружены фитильными ружьями, частью пиками и саблями. Вообще они слыли за чрезвычайно храбрых, просто отчаянных людей, решившихся в такое страшное время^[12] идти в места, где живут и разбойничают дунгане. Однако впоследствии опыт показал, что смелость наших сотоварищей была не особенно велика даже при опасности, только воображаемой.

Самой замечательной личностью всего каравана был тангут Рандземба. Этот человек, лет сорока, откровенный и добродушный, вместе с тем был страшный говорун, любил помочь каждому и вмешиваться во всякое дело.

Главною страстью его была охота и стрельба в цель. Стрельба составляла любимое занятие и всего каравана. Почти каждый день по приходе на место тот или другой из наших спутников, улучив свободную минуту, начинал стрелять в мишень. Являлись зрители, сначала безучастные, но потом, раззадорившись мало-помалу, приносили свои ружья, и начиналась общая пальба. Рандземба был главным действующим лицом этих упражнений в стрельбе. Достаточно было ему услыхать выстрел, и, несмотря ни на какое занятие, даже сон после большого перехода и сильной усталости, Рандземба прибегал босой, с заспанными глазами и тотчас же начинал давать советы: как нужно поставить мишень, какой положить заряд, чем исправить ружье и т. д.

Дорогой мы со своими верблюдами шли в хвосте каравана, чтобы не задерживать остальных спутников при случайных остановках для поправки вьюка и т. д.

Обыкновенно мы вставали около полуночи, чтобы избежать дневного жара, и, сделав переход километров в 30, а иногда и 40, останавливались около колодца или, если его не было, сами копали яму, куда набиралась соленая вода. Наши товарищи, из которых иные ходили несколько раз взад и вперед по здешним пустыням, превосходно знали дорогу и чутьем угадывали места, где можно было достать воду, иногда на глубине не более метра. В колодцах (они изредка попадались по пути) вода была большей частью очень дурна, да притом в эти колодцы дунгане бросали убитых монголов.

На местах остановок отдохнуть было невозможно. Раскаленная почва пустыни дышала жаром, как из печи; в воздухе часто не колыхал ни малейший ветерок, а тут нужно было ежедневно расседлывать и заседлывать верблюдов, у которых в противном случае во время жары тотчас же сбиваются спины. Водопой наших животных также занимал больше часа времени, так как воду приходилось таскать маленьким черпаком, а каждый верблюд выпивает зараз два-три ведра. Поить же верблюдов летом в сильную жару необходимо каждый день.

Даже ночью в течение нескольких часов, улученных для отдыха, мы спали вследствие крайнего физического истощения самым тревожным сном.

В первые дни шествия с тангутским караваном наша палатка была постоянно наполнена любопытными: их интересовало все, до мельчайших подробностей, не говоря уже об оружии. Расспросам не было конца. Самая ничтожная вещица осматривалась и обнюхивалась по нескольку десятков раз; при этом нужно было рассказывать об одном и том же то одному, то другому посетителю.

Собирание растений, производство метеорологических наблюдений, писание дневника возбуждали также немало любопытства, даже подозрения. Чтобы отклонить от себя последнее, я объяснил своим спутникам, что записываю в книгу то, что видел, чтобы не забыть об этом по возвращении на родину, где с меня потребуют отчета, растения собираю на лекарства, чучела зверей и птиц везу на показ, а метеорологические наблюдения произвожу для того, чтобы узнать вперед про погоду. В последнем все были твердо уверены после того, как я предсказал однажды дождь вследствие понижения барометра.

Собирание растений дорогой представляло также немало затруднений. Не успевали мы, бывало, сорвать какую-нибудь травку, как уже нас окружала целая толпа спутников с неизменными вопросами:

— Ямур эм (какое это лекарство)?

— Цицык сейхэн бэй-ка (цветок хорош ли)?

Если же случалось убивать птичку, то, без преувеличения, все наличные люди каравана подъезжали, каждый с одними и теми же вопросами: какая это птица? хорошо ли ее мясо? как я убил?

От Диньюаньина наш путь лежал сначала на юг, а потом мы повернули почти прямо к западу, на город Даджин.

По своему физическому характеру Южный Алашань ничем не отличается от северных и средних частей этой страны; только сыпучие пески здесь обширнее и недаром заслужили свое монгольское название Тынгери, то есть небо.

Как и другие части Алашаня, Тынгери представляют собой бесчисленные холмы, разбросанные без всякого порядка и тесно стоящие один возле другого. Эти холмы, достигающие 15–20 и изредка даже 35 метров вышины, состояли из мелкого желтого песка, насыпанного на твердую глинистую почву, местами оголенную на несколько метров. Изредка на таких глинистых площадках, а иногда и на самом песке торчит несколько кустиков тростника, полевого чернобыльника или, еще реже, какое-то невысокое деревцо из семейства бобовые. Скудная растительность нисколько не нарушает мертвого характера здешней пустыни, в которой из живых существ можно встретить лишь ящерицу и небольшого черного жучка.

Голый песок, страшно накаляемый солнцем, беспрестанно переносится ветром с одного холма на другой, а в промежутках этих холмов образуются то воронкообразные, то продольные ложбины. Эти ямы чрезвычайно затрудняют ходьбу, в особенности для вьючных животных, которым приходится беспрестанно лазить с одного холма на другой и вязнуть глубоко в рыхлой почве.

Тропинок здесь нет, и только кое-где валяющийся сухой помет верблюдов, а иногда и их скелеты указывают направление пути; обыкновенно же в таких местах идут напрямик, ориентируясь по солнцу. Беда, если путников застигнет буря. Тогда вершины песчаных холмов закурятся сначала словно дымом, а затем воздух наполнится тучами песка, который затемняет солнце.

Самое лучшее идти по таким местам вскоре после дождя, когда песчаная почва делается довольно твердой, верблюды вязнут неглубоко и в случае ветра воздух не наполняется песком, пока его не просушит солнце.

Миновав пески Тынгери, мы направились вдоль их южной окраины по глинистой бесплодной равнине, покрытой исключительно двумя видами солончаковых растений, и вскоре увидали впереди величественную цепь гор Ганьсу. Словно стена поднимались эти горы над равнинами Алашаня. Далеко на горизонте, пока в неясных очертаниях, выплывали снеговые гряды. Еще переход, и эти величественные громады предстали перед нами во всем блеске своей красы.

Пустыня кончилась также чрезвычайно резко. Всего на расстоянии двух километров от голых песков, которые потянулись далеко к западу, расстилались обработанные поля, пестрели цветами луга и густо рассыпались китайские фанзы. Культура и пустыня, жизнь и смерть граничили здесь так близко между собой, что удивленный путник едва верил собственным глазам…

Такая резкая физическая граница обозначается той самой Великой стеной, с которой мы ознакомились возле Калгана. Стена тянется к западу по горам, окаймляющим Монгольское нагорье, обходит с юга весь Ордос и примыкает к Алашаньскому хребту, составляющему естественную преграду со стороны пустыни.