Ордосом называется страна, лежащая в северном изгибе Хуанхэ и ограниченная с трех сторон — запада, севера и востока — названною рекой, а с юга прилегающая к провинциям Шэньси и Ганьсу. Южная граница обозначается Великой стеной, с которой мы ознакомились у Калгана. Как там, так и здесь эта стена отделяет культуру и оседлую жизнь собственно Китая от пустынь высокого нагорья, где возможно лишь кочевое, пастушеское состояние народа.

Ордос представляет степную равнину, прорезанную иногда, по окраинам, невысокими горами. Почва везде песчаная или глинисто-соленая, неудобная для земледелия. Исключение составляет только долина Хуанхэ, где живет оседлое китайское население. Ордос представляет переходный уступ к Китаю со стороны Гоби. От последней он отделяется горами, стоящими по северную и восточную сторону Желтой реки.

В древние времена Ордос был добычею различных завоеваний, попеременно сменявших друг друга. В половине XV века нашей эры здесь впервые явились монголы, а затем, в конце XVI или в начале XVII века, описываемая страна подпала под власть цахаров, которые вскоре признали над собою господство вновь возникшего на китайском престоле маньчжурского дома.

Как сказано выше, Ордос лежит полуостровом в колене, образуемом изгибами среднего течения Хуанхэ. Эта река, одна из величайших в Восточной Азии, вытекает из альпийской страны, к югу от озера Кукунор, долго извивается здесь между исполинскими цепями гор и наконец при городе Хэчжоу входит в пределы собственно Китая. Отсюда Хуанхэ течет прямо на север, с небольшим уклонением к востоку, и сохраняет такое направление на протяжении пяти градусов широты. Далее она круто поворачивает к востоку, течет таким образом около 50 географических миль^[10], а затем вдруг изменяет это направление и стремится к югу, даже южнее параллели своих истоков. Отсюда река снова поворачивает к востоку, и близ города Кайфын-Фу главное русло ее уходит в Печилийский залив.

Мы решили двигаться дальше по Ордосу не кратчайшим, диагональным, путем, как делали прежние путешественники, а по самой долине Желтой реки. Путь этот представлял больше интереса для зоологических и ботанических изысканий, чем пустынная внутренность Ордоса. Кроме того, нам хотелось разрешить вопрос о разветвлении Хуанхэ на ее северном изгибе.

Мы прошли по берегу Желтой реки 450 километров — от переправы против города Баотоу до города Дын-Ху. В результате изысканий, которые я производил, выяснилось, что разветвлений Хуанхэ не существует в том виде, как изображали на картах, и река в этом месте переменила свое русло. Это изменение русла реки произошло, вероятно, не особенно давно.

Долина Хуанхэ в описываемой части ее течения имеет ширину от 35 до 70 километров и наносную глинистую почву. На северной стороне реки эта долина расширяется западнее гор Муни-Ула, тогда как на южном берегу она сильно суживается песками Кузупчи, близко подходящими к самой Хуанхэ.

Пески Кузупчи не прямо подходят к долине Хуанхэ, а отделяются от нее песчано-глинистою окраиной, которая везде обрывается отвесною стеною метров 15, иногда даже 30 вышины и, по всему вероятию, некогда составляла берег самой реки.

Вышеупомянутая окраина покрыта небольшими буграми. Здесь встречается в большом количестве одно из характерных растений Ордоса — лакричный корень. Это растение, принадлежащее к семейству бобовые, имеет корень длиною 1 метр и более при толщине до 5 сантиметров у основания.

Этот корень в большом количестве выкапывают лопатами монголы и монголки и, связывая в пучки, продают скупщикам, которые отправляют его в Южный Китай. Китайцы уверяли нас, что в Южном Китае из него приготовляют особенное прохладительное питье^[11].

Пески Кузупчи состоят из невысоких (12–15, редко 30 метров) холмов, расположенных один возле другого и образовавшихся из мелкого желтого песка. Верхний слой этого песка сдувается ветром то на одну, то на другую сторону холмов и образует рыхлые насыпи вроде снежных сугробов.

Неприятное, подавляющее впечатление производят эти оголенные желтые холмы, когда заберешься в их середину, откуда не видно ничего, кроме неба и песка, где нет ни растения, ни животного, за исключением лишь желто-серых ящериц. Тяжело становится человеку в этом в полном смысле песчаном море, лишенном всякой жизни. Не слышно здесь никаких звуков, ни даже трещания кузнечика — кругом тишина могильная…

Животная жизнь в долине Хуанхэ не особенно богата. Здесь водятся чернохвостые антилопы, зайцы, лисицы, волки и мелкие грызуны. Из птиц чаще всего попадаются фазаны, жаворонки, чеканы и удоды. По болотам и озерам водятся гуси, утки, луни, крачки и прочее. По самой реке носятся чайки, а на обрывистых берегах нередко можно видеть неподвижно сидящего орлана. В долине Хуанхэ и в оазисах песков Кузупчи мы нашли только сто четыре вида пернатых.

Породы рыб в Желтой реке, вероятно, также не слишком разнообразны.

От Желтой реки мы двинулись к озеру Цайдеминнор. На берегах этого озера, обильного, как нам говорили монголы, дичью и хорошими пастбищами, мы надеялись провести недели две, с тем чтобы дать отдохнуть нашим верблюдам, сильно изнуренным постоянными переходами. Мы сами также нуждались в отдыхе и притом, живя на месте, могли полнее изучить флору и фауну долины Желтой реки. Наконец, в течение всего июля каждый день стояла такая жара, что было почти невозможно идти с вьючными животными, хотя бы небольшими переходами. Правда, в тени термометр не показывал более +37 °C, но зато солнце жгло невыносимо и иногда накаляло не только песок, но даже глину на +70 °C.

Верблюды не могли ступать своей голой подошвой и беспрестанно трясли ногами, обжигаемыми раскаленной почвой. Вода в Желтой реке нагревалась до +24,5 °C, а в озерах и болотах доходила до +32,3 °C. Хотя дожди, обыкновенно сопровождаемые грозами, выпадали часто, но они только временно освежали атмосферу. Лишь только небо прояснялось, солнце начинало жечь по-прежнему, и жара становилась тем чувствительнее, что в это время стояло затишье или дул слабый юго-восточный ветер.

Наши ожидания относительно озера действительно исполнились. Это болотистое озеро было битком набито утками и гусями. На окрестных лугах хорошо могли пастись верблюды, а у соседних монголов можно было доставать сколько угодно масла и молока. К довершению благ, мы разбили свою палатку на берегу светлого ручья, впадающего в озеро, и, таким образом, имели превосходное место для купания. Словом, теперь нам выпала такая стоянка, какой ни прежде, ни после мы не находили во всей Монголии.

Около озера Цайдеминнор мы простояли десять дней и направились вверх по долине Хуанхэ.

На ее притоке, реке Хурайхунды, мы пробыли три дня и все время охотились за чернохвостыми антилопами — харасульта, как зовут их монголы. По своей величине и наружному виду они очень походят на дзеренов, но отличаются от них небольшими черными хвостами. Они обыкновенно держат хвост кверху и часто им помахивают.

Харасульта для жилья выбирает самые дикие, бесплодные части пустыни или небольшие оазисы в голых сыпучих песках. Она избегает хороших пастбищ и довольствуется самым скудным кормом, только бы жить подальше от человека. Для нас всегда было загадкой, что пьет в таких местах харасульта.

Правда, судя по следам, она не отказывается приходить ночью к ключам и даже к колодцам, но иногда мы встречали зверя в такой пустыне, где на сотню километров нет капли воды. Вероятно, эта антилопа может долго пробыть без питья, питаясь некоторыми сочными растениями из семейства солянковые. Харасульта гораздо осторожнее дзерена; обладая превосходным зрением, слухом и обонянием, она легко избегает хитростей охотника.

Двигаясь по долине Желтой реки, мы через несколько дней встретили остатки старинного города времен Чингисхана. Эти развалины находятся среди песков Кузупчи, в 30 километрах от Желтой реки, откуда они видны довольно хорошо. По словам монголов, это был укрепленный и весьма обширный город. Его квадратная стена имела в каждом фасе около 8 километров при вышине и толщине в 15 метров. Внутри были выкопаны колодцы более 100 метров глубиной. Теперь все занесено песком, и только одни стены местами еще хорошо сохранились.

Летняя жара, уменьшившаяся было в половине августа, в последней трети месяца возобновилась с прежней силой и опять страшно томила нас в пути. Хотя мы всегда вставали с рассветом, но укладка вещей и вьючение верблюдов вместе с питьем чая — без него ни монголы, ни казаки ни за что на свете не шли в дорогу — отнимали часа два и даже более времени, так что мы трогались в путь, когда солнце уже порядочно поднималось на горизонте. Зачастую не видно было ни одного облачка, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, и все это обыкновенно служило для нас нерадостным предзнаменованием жаркого дня.

Идешь, бывало, часа два-три по утренней прохладе; наконец солнце поднимается высоко и начинает жечь невыносимо. Раскаленная почва пустыни пышет жаром, как из печи. Становится очень тяжело: голова болит и кружится, пот ручьем льет с лица и со всего тела, чувствуешь полное расслабление и сильную усталость. Животные страдают не меньше нас. Верблюды идут, разинув рты и облитые потом, словно водой; даже наш неутомимый Фауст бредет шагом, понурив голову и опустив хвост. Казаки, которые обыкновенно поют песни, теперь смолкли, и весь караван тащится молча, шаг за шагом, словно не решаясь передавать друг другу и без того тяжелые впечатления.

Если, на счастье, попадется дорогой монгольская юрта или китайская фанза, то спешишь туда со всех ног, намочишь голову и фуражку, напьешься воды, а также напоишь лошадей и собаку; разгоряченным же верблюдам воды давать нельзя. Однако такая отрада продолжается недолго; через полчаса или меньше все сухо по-прежнему, и опять жжет тебя палящий зной.

Наконец приближается полдень — надо подумать об остановке.

— Далеко ли до воды? — спрашиваешь у встречного монгола и с досадой услышишь, что нужно пройти еще 5 или 6 километров.

Наконец добрались до колодца и выбрали место для палатки. Начинаем класть и развьючивать верблюдов. Привычные животные уже знают, в чем дело, и сами поскорее ложатся на землю.

Затем ставится палатка, и в нее стаскиваются необходимые вещи и раскладываются по бокам; в середине расстилается войлок, служащий нам постелью.

Далее собирается аргал, и варится кирпичный чай. Зимой и летом он был нашим обычным питьем, особенно там, где была плохая вода. После чая, в ожидании обеда, мы с товарищем укладываем собранные дорогой растения, делаем чучела птиц, или, улучив удобную минуту, я переношу на план сделанную сегодня съемку пути.

Между тем пустой желудок сильно напоминает, что время обеда уже наступило, но нужно ждать, пока сварится суп из зайцев или куропаток, убитых дорогой, или из барана, купленного у монголов.

Часа через два по прибытии на место обед готов, и мы принимаемся за еду с волчьим аппетитом; сервировка у нас простая, вполне гармонирующая с прочей обстановкой: крышка с котла, где варится суп, служит блюдом, деревянные чашки, из которых пьем чай, — тарелками, а собственные пальцы заменяют вилки. Скатерти и салфеток вовсе не полагается. Обед оканчивается очень скоро; после него мы снова пьем кирпичный чай, затем идем на экскурсию или на охоту, а наши казаки и монгол-проводник поочередно пасут верблюдов.

Наступает вечер. Потухший огонь снова разводится, на нем варится каша и чай. Лошади и верблюды пригоняются к палатке; первых привязывают, вторых, сверх того, укладывают возле наших вещей или неподалеку в стороне.

Ночь спускается на землю, дневной жар спал и сменился вечерней прохладой. Отрадно вдыхаешь в себя освеженный воздух и, утомленный трудами дня, засыпаешь спокойным, богатырским сном…

Километрах в 85 выше города Дын-Ху пески Кузупчи переходят на противоположную сторону Хуанхэ, и ее долина с восточной стороны делается крайне бесплодной. Взамен песчаной каймы появляются здесь пологие холмы; они, постепенно повышаясь, превращаются в высокий скалистый хребет. По монгольскому преданию, одна из скалистых вершин хребта, столовидной формы, служила наковальней кузнецу Чингис-Хана; этот кузнец был необыкновенного роста: сидя на земле, далеко превышал гору и ковал на ней различное оружие для великого завоевателя.

2 сентября мы пришли к городу Дын-Ху, на западном берегу Желтой реки. Мы должны были переправиться туда, чтобы следовать дальше по Алашаню.