Пекин был исходным пунктом нашего путешествия. Здесь мы нашли радушное гостеприимство со стороны наших соотечественников и прожили почти два месяца, снаряжаясь в предстоящую экспедицию. Мое знакомство с Пекином было очень невелико. Обширность города, чуждый европейцу и оригинальный быт китайцев, наконец, незнание их языка — все это было причиной того, что я не мог познакомиться в подробности со столицей Китайской империи.

Нелегко было снаряжаться в предстоящий путь. Советоваться было не с кем, так как никто из живших тогда в Пекине европейцев не переступал за Великую стену в западном направлении. Мы стремились попасть на северный изгиб Желтой реки, в Ордос, и дальше, к озеру Кукунор, — в страны, почти совершенно неведомые для европейцев. При таких обстоятельствах пришлось самим угадывать чутьем обстановку экспедиции и самый способ путешествия.

Напрасно мы искали в Пекине монгола или китайца, который согласился бы сопутствовать нам в предстоящем путешествии. Мы решили купить верблюдов и управляться с ними сами с двумя казаками, которые должны были сопутствовать нам.

На первый раз мы приобрели семь вьючных верблюдов и двух верховых лошадей. Далее следовало снарядить багаж и запастись всем необходимым хотя бы на год, так как мы не надеялись попасть прямо на Кукунор, а рассчитывали в течение первого года исследовать местности по среднему течению Желтой реки и затем возвратиться в Пекин. Заготовленный багаж состоял главным образом из оружия и охотничьих снарядов.

Охота должна была служить — и действительно служила — единственным источником нашего пропитания там, где население не хотело продавать нам съестных припасов, думая выпроводить непрошеных гостей голодом.

Вторую половину багажа составляли все необходимые принадлежности для препарирования чучел и сушения растений: пропускная бумага, доски для прессования, пакля для набивки чучел, гипс, квасцы и прочее и прочее. Все это мы уложили в четыре больших ящика, которые сильно давили спину нашим верблюдам. Наконец, я купил рублей на 300 различных мелочных товаров с тем, чтобы разыгрывать роль купца.

Наша экспедиция располагала очень скудными средствами. Я платил каждому из своих казаков по 200 рублей в год на готовом содержании и потому не мог взять с собою более двух человек. Из-за этого я должен был вместе с товарищем вьючить верблюдов, пасти их, собирать на топливо аргал — словом, исполнять все черные работы экспедиции. При лучших условиях это время могло быть посвящено научным исследованиям. Я не мог взять переводчика монгольского языка. Мой казак-переводчик был в то же время и работник, и пастух, и повар, беспрестанно исполнял то ту, то другую работу и только урывками мог служить своему прямому назначению.

Наше нищенство было причиной того, что во время путешествия мы не один раз голодали.

По возвращении в Пекин после первого года путешествия я с улыбкою слушал вопрос одного из членов иностранных посольств, когда он интересовался знать, каким образом мы перевозим с собою в экспедиции большой груз серебра, так как золото вовсе не ходит в Монголии. Что бы подумал этот самый господин, если бы он знал, что, уходя из Пекина на целый год, мы имели в наличности только 230 лан, то есть 460 рублей.

25 февраля мы выступили из Пекина. Оба казака могли оставаться при нас только временно и должны были замениться двумя другими казаками, еще не прибывшими из Кяхты. При таких обстоятельствах мы не могли сразу пуститься в глубь Монголии, а решили сначала исследовать местности на север от Пекина по направлению к городу Долоннор. Мне хотелось ознакомиться с характером горной окраины, окаймляющей Монгольское плато, а также наблюдать весенний пролет птиц. Удобным пунктом для этого могло служить озеро Далайнор на Монгольском нагорье, в 160 километрах к северу от Долоннора. С берегов этого озера мы предполагали спуститься опять на юг до Калгана, заменить здесь своих казаков новыми и затем уже двинуться в западном направлении, к северному изгибу Хуанхэ (Желтой реки).

17 марта мы пришли в город Долоннор. По сделанному мною наблюдению над высотой Полярной звезды он лежит под 42°16′ северной широты.

Долоннор вместе с Калганом и Куку-Хото — важный пункт торговли Китая с Монголией. Монголы гонят сюда на продажу скот, везут шерсть и шкуры, а китайцы привозят сюда кирпичный чай, табак, бумажные и шелковые материи. Город не имеет стен и расположен в бесплодной песчаной равнине, на берегу небольшой речки Уртын-Гол. Отсюда мы направились к озеру Далайнор и пришли туда 25 марта.

Лишь только мы пришли на берег этого озера, как в ту же ночь перед нами явилось великолепное зрелище травяного пожара.

Еще с вечера замелькал огонек далеко на горизонте, но спустя часа два-три он разросся громадною огненною линией, быстро продвигавшейся по широкой степной равнине. Небольшая гора, пришедшаяся как раз в середине пожара, вся залилась огнем, словно громадное освещенное здание, выдвигающееся из общей иллюминации. Затем представьте себе небо, окутанное облаками, но освещенное багровым заревом, бросающим вдаль свой красноватый полусвет. Столбы дыма, извиваясь прихотливыми зигзагами и также освещенные пожаром, высоко поднимаются кверху и теряются там в неясных очертаниях.

На озере слышатся громкие крики птиц, встревоженных пожаром, но на горящей равнине все тихо и спокойно… Расположенное среди безводных степей, озеро Далайнор по своей величине занимает первое место среди других озер Юго-Восточной Монголии. Озеро служит великой станцией для пролетных птиц, водяных и голенастых. Больше всего там было уток, гусей и лебедей, меньше — крохалей, чаек, бакланов, журавлей, цапель и др. Хищных птиц и мелких пташек было мало. В холодные бурные дни на Далайноре скоплялись огромнейшие стада гусей и уток, но лишь только наступала хорошая погода, озеро пустело — до нового наплыва пернатых странников.

Мы пробыли здесь тринадцать дней и направились прежним путем в город Долоннор, чтобы следовать отсюда в Калган. По дороге нам пришлось слышать великолепное пение бланжевого чекана. Этот певун Средней Азии не только исполняет строфы собственной песни, но много заимствует от других птиц и очень мило их передразнивает. Нам случалось слышать, как чекан пищал коршуном, трещал сорокой, свистал куликом, пел жаворонком и даже пытался подражать ржанию лошади.

Миновав город Долоннор, мы пошли далее по дороге, ведущей в Калган. Местность представляет обширные холмистые степи, с почвой супесчаной и частью солонцеватой, но везде покрытой превосходной густой травой. Деревьев и кустарников нигде нет, зато чаще, чем в других местах Монголии, встречаются ручьи и небольшие озера. Вода в озерах гадка до отвращения. Если желаете иметь понятие об ее свойствах, то возьмите стакан чистой воды, положите туда чайную ложку грязи, щепотку соли для вкуса, извести для цвета, а гусиного помета для запаха — и вы как раз получите ту жидкость, которая наполняет большую часть монгольских озер. Однако монголы нисколько не гнушаются подобным нектаром и круглый год варят на нем свой чай. Мы сами в течение экспедиции не один десяток раз пивали подобную воду за неимением лучшей.

Обширные и привольные степи, по которым мы проходили от Долоннора, служат пастбищами для табунов самого владыки Китая.

Почти без всякого присмотра бродят огромные табуны лошадей на привольных пастбищах Северной Халхи, круглый год питаясь подножным кормом. Табуны обыкновенно разбиваются на косяки из десяти — тридцати кобыл под охраной жеребца.

Монголы, как известно, страстные любители лошадей и отличные их знатоки. По одному взгляду на лошадь кочевник верно оценит ее качества. Конские скачки также очень любимы монголами. Самые знаменитые скачки бывают в Урге. Соревнователи приезжают туда за многие сотни километров, назначаются призы, и выигравший первую награду получает значительное количество скота, одежды и денег.

Постоянные холода и ветры, господствующие весной в Юго-Восточной Монголии, — большая помеха для пролета птиц и развития растительности. Пролетные птицы бегут без оглядки из этих мест, где нет ни пищи, ни питья, ни крова. Изредка на берегах степного соленого озерка присядет пролетное стадо, отдохнет немного и тотчас же пускается дальше на север, в страны более привольные…

Самое характерное, самое замечательное животное Монголии — верблюд. Он вечный спутник кочевника, часто главный источник его благополучия и незаменимое животное для путешествий по пустыне.

Монголии свойствен исключительно двугорбый верблюд. Его одногорбый собрат, обыкновенный в туркестанских степях, здесь вовсе не известен. Наружные признаки хорошего верблюда — плотное сложение, широкие ступни, широкий, не срезанный косо зад и высокие, прямо стоящие горбы с большим промежутком между ними. Первые три качества показывают силу животного, последнее — что верблюд жирен и потому долго может выносить все невзгоды караванного путешествия в пустыне.

Степь или пустыня со своим безграничным простором — коренное место жительства верблюда. Здесь он чувствует себя вполне счастливым, подобно своему хозяину — монголу; оба они бегут от оседлой жизни, как от величайшего врага. Верблюд до того любит широкую свободу, что поставленный в загон, хотя бы на самую лучшую пищу, он быстро худеет и наконец издыхает.

Вообще верблюд — очень своеобразное животное. Он может служить образцом неразборчивости и умеренности в пище, но это верно только в пустыне. Приведите верблюда на хорошие пастбища, какие мы привыкли видеть в своих странах, он, вместо того чтобы отъедаться и жиреть, станет худеть с каждым днем. Верблюды худеют, если они лишены пищи, которую имели в пустыне. Здесь их любимые кушанья — лук и бударгана, дырисун, низкая полынь, зак, или саксаул (в Алашане), и хармык, особенно когда поспеют его сладко-соленые ягоды.

Соль, безусловно, необходима для верблюда, и он с величайшим удовольствием ест белый соляной налет, называемый гуджир, обильно покрывающий солончаки и часто выступающий из почвы даже в травяных степях Монголии. Если нет гуджира, то верблюды едят, хотя с меньшей для себя пользой, чистую соль, которую им необходимо давать раза два или три в месяц. Если нет соли, животные начинают худеть, хотя бы пища была в изобилии.

Многие из верблюдов едят решительно все: старые побелевшие кости, собственные седла, набитые соломой, ремни, кожу и т. п. У наших казаков они съели рукавицы и кожаное седло. Некоторые верблюды едят даже мясо и рыбу. У нас самих некоторые верблюды воровали повешенную для просушки говядину.

На пастбище верблюды наедаются вообще скоро, часа в два-три, а потом или ложатся отдыхать, или бродят по степи. Монгольский верблюд может пробыть без пищи дней восемь или десять, а без питья осенью и весной дней семь. Летом же в жар, мне кажется, верблюд не выдержит без воды более трех или четырех суток. Нам лично в течение всей экспедиции только однажды, в ноябре 1870 года, пришлось не поить своих верблюдов шесть суток сряду, и они все-таки шли бодро. Зимой верблюды довольствуются снегом, и их никогда не поят.

Верблюд — животное глупое и в высшей степени трусливое. Иногда достаточно выскочить из-под ног зайцу, и целый караван бросается в сторону. Большой черный камень или куча костей также наводят немалое смущение. Свалившееся седло или вьюк так пугают верблюда, что он как сумасшедший бежит куда глаза глядят, а за ним часто следуют и остальные товарищи. Если нападает волк, верблюд не думает о защите, хотя одним ударом ноги мог бы убить своего врага; он только плюет на него и кричит во все горло. Даже вороны и сороки обижают глупое животное. Они садятся ему на спину и расклевывают ссадины от седла, а иногда прямо клюют горбы. Верблюд и в этом случае только кричит да плюет.

Для переноски тяжестей верблюда предварительно седлают, а затем уже кладут на него вьюк. Хорошее вьючение — вопрос первостепенной важности для караванной езды. Плохо завьюченный верблюд скоро сбивает себе спину и становится негодным к службе, пока рана не заживет.

Осенью, перед отправлением в караван, монголы предварительно выдерживают своих откормившихся летом верблюдов в течение десяти и более дней. Пищи им не дают вовсе и только через два дня на третий водят на водопой. Этот пост перед работой необходим для верблюда. По словам монголов, у него тогда спадает брюхо и делается прочнее запасенный летом жир. С обыкновенным вьюком весом 170–190 килограммов верблюд легко проходит километров 40 в сутки и может идти так без перерывов целый месяц. Затем, отдохнув дней десять — четырнадцать, он опять готов для подобного путешествия и работает таким образом целую зиму, месяцев шесть-семь. Зато к концу подобного сезона верблюд страшно худеет, и монгол отпускает его на целое лето в степь для поправки.

С верблюдами возможно ходить по горам, даже самым высоким. Мы сами испытали это, сделав два раза по 530 километров через Ганьсу и пройдя здесь в каждый конец по восемь перевалов не ниже 4 тысяч метров над уровнем моря. Правда, наши верблюды сильно попортились в этих горах, но все-таки показали, что с ними можно ходить через любые горы. При следовании в Лхасу через Северный Тибет верблюды поднимаются на перевалы в 5 тысяч метров над уровнем моря и даже более, хотя часто гибнут здесь от разреженного воздуха.

Кроме переноски вьюков, верблюд годится для верховой езды; его даже можно запрягать в телегу. Под верх верблюда седлают тем же седлом, что и лошадь, затем садится всадник и заставляет животное встать. Для слезания обыкновенно кладут верблюда, хотя при поспешности можно и прямо спрыгнуть со стремени. Под верхом верблюд идет шагом или бежит рысью; галопом или вскачь он не пускается. Зато рысь у животного такова, что его догонит разве только отличный скаковой конь. В сутки на верховом верблюде можно сделать километров 100 и ехать таким образом на одном и том же животном целую неделю.

Несмотря на свое железное здоровье, верблюд, привыкший жить постоянно в сухом воздухе пустыни, чрезвычайно боится сырости. Когда наши верблюды пролежали несколько ночей на сырой почве гор Ганьсу, все они простудились и начали кашлять, а на теле у них появились какие-то гнойные нарывы.

…24 апреля утром мы вновь стояли на той точке Монгольского хребта, откуда начинается спуск к Калгану. Опять под нашими ногами раскинулась величественная панорама гор, за которыми виднелись зеленые, как изумруд, равнины Китая. Там уже царила полная весна, между тем как сзади, на нагорье, природа только что начинала просыпаться от зимнего оцепенения.

По мере спуска по ущелью сильно ощущалось близкое влияние теплых равнин; в самом же Калгане мы нашли деревья, уже покрытые листьями, а в окрестных горах собрали до тридцати видов цветущих растений.

В Калгане наш караван переформировался. Сюда прибыли из Кяхты два новых казака, назначенные в нашу экспедицию, а бывшие спутники вернулись домой. Один из новых казаков был бурят, а другой — русский. Первый должен был служить переводчиком, а второй заправлять хозяйством.

Всего у нас в караване было восемь верблюдов и две лошади; на лошадях ехали мы с М. А. Пыльцовым; два верблюда были под верхом у казаков, а остальные шесть тащили вьюки, всего весом, я думаю, килограммов 800. Легавая собака Фауст довершала состав нашего небольшого каравана.

Когда все сборы были окончены, мы с товарищем написали в последний раз несколько писем на родину и 3 мая вновь поднялись на Монгольское нагорье. На следующий же день свернули с кяхтинского пути влево и направились к западу по почтовой дороге, ведущей к городу Куку-Хото.

В продолжение трех дней наш путь лежал по холмистой степи, занятой кочевьями монголов, а потом появилось китайское население, которое местами встречается по всей юго-восточной окраине Монголии.

После расспросов мы решили направиться, минуя Куку-Хото, прямо на большие лесные горы, которые, как говорили китайцы, стоят на самом берегу Желтой реки.

Мы вышли к озеру Кырынор и свернули здесь вправо с почтовой дороги. На противоположной стороне обширной равнины, раскинувшейся теперь перед нами, ясно виднелся горный кряж, который монголы зовут Шара-Хада.

На юго-восточной окраине Шара-Хада в неширокой скалистой полосе появился кустарник. В кустарнике мы в первый раз в Монголии встретили довольно много насекомых. Мой товарищ, собиравший энтомологическую коллекцию, нашел здесь хорошую поживу.

Параллельно горам Шара-Хада на расстоянии более 50 километров от них тянется другой хребет, Сума-Хада.

Здесь мы в первый раз встретили самое замечательное животное высоких нагорий Средней Азии — горного барана, или аргали. Этот зверь достигает величины лани, живет в горах, там, где много скал. Впрочем, весной, когда появляется молодая зелень на луговых скатах гор, аргали иногда встречается здесь вместе с дзеренами.

Здешние монголы и китайцы почти вовсе не имеют оружия и очень плохие охотники. Однако аргали так привыкли к людям, что часто пасутся с монгольским скотом и приходят на водопой к самым монгольским юртам.

С первого раза мы не хотели верить своим глазам, когда увидали не далее полукилометра от нашей палатки стадо красивых животных, которые спокойно паслись по зеленому скату горы. Аргали превосходно видит, слышит и чует по ветру. Если бы это животное не было так доверчиво, то охота за ним была бы очень трудна.

Выстрел поражает стадо ужасом; оно со всех ног бросается в противоположную сторону, но, отбежав немного, останавливается рассмотреть, в чем опасность. Иногда аргали продолжают стоять так долго, что спрятавшийся охотник успевает вновь зарядить даже и не скорострельное ружье.

У нас не было проводника; мы шли по дороге к Желтой реке, расспрашивая местных жителей. Тут-то и являлись большие затруднения. Мы не знали китайского языка, а население относилось к нам подозрительно и недружелюбно. Мы блуждали почти на каждом переходе и иногда делали понапрасну десяток или более километров.

Как назло, приходилось часто идти по густому китайскому населению, где всякие затруднения еще более увеличивались. Обыкновенно при нашем проходе через деревню поднималась суматоха; все, старые и малые, выбегали на улицу, лезли на заборы или на крыши и смотрели на нас с тупым любопытством. Собаки лаяли целой стаей и бросались драться к нашему Фаусту. Испуганные лошади брыкались, коровы мычали, свиньи визжали, куры с криком бежали куда попало. Словом, поднимался страшный шум и хаос.

Пропустив верблюдов, один из нас оставался, чтобы расспросить дорогу. Тут подходили к нему китайцы, но вместо прямого ответа на вопрос они начинали осматривать и щупать седло или сапоги, удивляться ружью. Рассказ же о дороге откладывался в сторону, и только в лучших случаях китаец указывал рукою направление пути. При множестве пересекающихся дорог между деревьями такое указание, конечно, не могло служить достаточным руководством, так что мы шли наугад до другой деревни, где повторялась та же самая история.

Превосходные пастбища, которые мы везде встречали в земле цахаров, кончились хребтом Сума-Хада, так что далее наши лошади и верблюды начали быстро худеть на плохом корме.

Высота местности над уровнем моря к западу от Сума-Хада по-прежнему очень значительна, но орошение здесь еще скуднее, особенно с приближением к горам, которые стоят на берегу Желтой реки и известны географам под именем Инь-Шаня.

Этот хребет возникает на Монгольском нагорье возле города Куку-Хото и тянется отсюда высокой отвесной стеной по берегу северного изгиба Желтой реки.

Мы подошли к Инь-Шаню. После унылых и безлесных степей было невыразимо отрадно увидеть горный лес и отдохнуть в зеленой чаще деревьев.

В тот же день мы отправились на охоту и, взобравшись на высокую вершину, в первый раз увидали отсюда Желтую реку, которая извивалась по обширным равнинам Ордоса.

Мы направились в горы Муни-Ула, составляющие западную оконечность Инь-Шаня. Растительность этих гор напоминает сибирскую флору, но леса носят совершенно другой характер, чем наши сибирские. Здесь не видно роскошной растительности, которая так поражает путешественника на берегах Амура и Уссури. Деревья обыкновенно невысоки и с тонким стволом, кустарники низки и корявы, а иссохшие сучья ив, торчащие на живых экземплярах, выступают крайне непривлекательно на общем зеленом фоне. Горные ручьи, текущие почти везде по лесным ущельям, тотчас исчезают под землей, как только выходят в более широкие долины или за окраину хребта, так что дальше вьется сухое русло, в котором вода бывает только час или два во время сильного ливня.

Вслед за полосой лесов лежит область альпийских лугов, занимающих самые верхние части хребта. После однообразного и бедного нижнего пояса, где преобладают редкие корявые кустарники, после сырых зарослей лиственных лесов, одевших все средние скаты гор, взор с отрадой останавливается на яркой зелени и пестром ковре цветов роскошного горного луга. Невысокая густая трава покрывает здесь все скаты и ложбины, оставляя голыми только скалы и отдельные горы, которые своим желтовато-серым цветом резко контрастируют с очаровательною зеленью лугов, испестренных самыми разнообразными цветами.

Цветы заливают луга то желтым, то белым, то коричнево-красным, то синим колерами, частью перемешанными отдельными полосами.

Еще восхитительнее становятся эти луга ранним утром, когда взошедшее солнце играет цветами радуги в каплях сильной ночной росы, а окрестная тишина нарушается только пением чекана или горной щеврицы; в то же время отсюда открывается чудный вид на Хуанхэ и раскинувшиеся за нею равнины Ордоса.

Животные в горах Муни-Ула встречаются далеко не в обилии. Из крупных млекопитающих здесь водятся олени, косули, горная антилопа, волк и лисица. Среди птиц больше разнообразия, но все-таки орнитологическая фауна бедна. Вероятно, резкие переходы от холода к жаре, от затишья к буре, от чрезвычайной сухости к сильной влажности мешают многим китайским видам проникать даже в лучшие места Монгольского нагорья.

Целых три дня употребили мы на то, чтобы ощупью забраться в горы Муни-Ула, куда ни китайцы, ни монголы не хотели показать нам истинной дороги. Мы сами пробовали идти то по той, то по другой долине, и сначала крайне неудачно. Узкая долина превращалась вскоре в ущелье, запиравшее дальнейший путь; мы возвращались обратно и повторяли то же самое в следующей пади. Наконец, на третий день своих поисков, мы нашли маленькую речку, по которой дошли почти до ее истока близ главного гребня гор, и здесь в лесу, на небольшой лужайке, разбили свою палатку.

Добыча птиц на чучела была здесь невелика, как и вообще от самого Калгана. Птиц было мало, к тому же теперь наступил период их линьки, и большая часть экземпляров не годилась для препарирования. Гораздо больше поживы нашли мы среди насекомых и еще более среди растений, так как теперь настала пора цветения многих трав. Дожди, обыкновенно сопровождаемые грозами, в течение всего июня перепадали очень часто, и прежняя сухость воздуха сменилась теперь большой сыростью. В то же время кончились сильные, почти постоянные бури, и наступили затишье и жара.

Степи Юго-Восточной Монголии далеко нельзя сравнить по красоте с лугами наших стран. Здесь нигде не встретишь сплошного ковра цветов или мягкой блестящей зелени нашего лугового дерна. Наоборот, эти степи в самую лучшую пору растительной жизни носят унылый характер; в них все монотонно, все как будто выкроено по одной мерке. Трава, растущая кустиками, везде одинаковой вышины и лишена яркой зелени, а цветы не имеют блестящих колеров.

Только возле редких ключей изменяется такой характер растительности и более яркая зелень, а иногда полоса цветущего касатика свидетельствует о лучших условиях растительной жизни.

В горах Муни-Ула нам в первый раз пришлось познакомиться вполне со всеми трудностями горной охоты. Могу сказать по опыту, что для нее нужен человек закаленного здоровья и физически крепкий. Много раз приходится быть на краю опасности, еще более переносить трудностей, о которых житель равнины не имеет понятия. Не буду говорить про ходьбу по крутым, чуть не отвесным скалам, которая до того утомляет человека, что иногда он не в состоянии сделать, не отдохнув, еще десятка шагов.

Иногда один неверный шаг, один оборвавшийся под ногами камень — и поминай как звали охотника.

Но горы доставляют и много отрадных минут. Взобравшись на высокую вершину, с которой открывается далекий горизонт во все стороны, чувствуешь себя свободнее и целый час любуешься панорамой, которая расстилается под ногами. Громадные отвесные скалы, запирающие мрачные ущелья или увенчивающие вершины гор, также имеют много прелести в своей оригинальной дикости.

Я часто останавливался в таких местах, садился на камень и прислушивался к окружающей меня тишине. Она не нарушалась здесь ни говором людских речей, ни суматохой обыденной жизни. Лишь изредка раздается воркование каменного голубя и пискливый крик клушицы, проползет по отвесной стене краснокрылый стенолаз или, наконец, высоко из-под облаков с шумом спустится к своему гнезду гриф, и затем по-прежнему кругом все станет тихо и спокойно…

Чтобы попасть на противоположную сторону Муни-Ула, необходимо было перевалить через эти горы; мы пошли на перевал, через который обыкновенно ездят на мулах или ослах местные жители. Перевал здесь нетруден, тропинка очень хороша и делается несколько круче только на южном склоне.

Далее она направляется по ущелью, где течет небольшая, но быстрая речка, и, пройдя 16 километров, выходит вниз, в долину Хуанхэ.

Здесь характер местности и природы совершенно иной: горы круто спускаются в долину, леса, горные ручьи, цветущие луга — все сразу кончилось, а взамен того явилась песчаная степь, безводная и гладкая, как пол. Исчезли звери и птицы, обитающие в горах; не стало слышно гуканья дикого козла, клохтанья куропаток, стуканья дятла и пения мелких пташек. Взамен всего этого явились дзерены, жаворонки и мириады кузнечиков, которые своей неумолкаемой трескотней наполняли дневную тишину во время сильной жары.

По выходе из гор мы направились к востоку долиною, лежащей между Инь-Шанем и левым берегом Хуанхэ. Эта долина густо населена китайцами, обширные поля везде превосходно обработаны.

На другой день пути мы пришли в город Баотоу, обнесенный квадратной глиняной стеной. Население здесь велико, ведет обширную торговлю с соседними частями Монголии. Здесь находится даже чугунный завод для изготовления больших котлов, в которых китайцы и монголы варят свою пищу.

Здесь мы с большим трудом выхлопотали у местных китайских властей свободный пропуск в Ордос и с немалыми усилиями погрузили наших верблюдов на плоскодонный баркас.

После двухчасовой работы укладка нашего каравана кончилась, и нас потащили на веревках вверх по реке. Заведя таким образом около километра, баркас пустили вниз по течению на веслах, и мы пристали к противоположному берегу. Здесь вскоре все было выгружено — и мы очутились в Ордосе.