В начале ноября 1870 года я и мой молодой спутник Михаил Александрович Пыльцов, прокатив на почтовых через Сибирь, прибыли в Кяхту, откуда должно было начаться наше путешествие по Монголии и сопредельным ей странам Внутренней Азии.
Близость чужих краев почуялась для нас в Кяхте с первого же раза. Вереницы верблюдов на улицах города, загорелые скуластые лица монголов, длиннокосые китайцы, чуждая, непонятная речь — все это ясно говорило, что мы стоим накануне того шага, который должен надолго разлучить нас с родиной и всем, что только есть там дорогого. Тяжело было мириться с такою мыслью, но ее суровый гнет смягчался радостным ожиданием близкого начала путешествия, о котором я мечтал с самых ранних лет своей юности…
Мы были совершенно незнакомы с условиями предстоящего путешествия. Решили ехать прежде всего в Пекин, чтобы получить там паспорт от китайского правительства, и затем уже отправиться в застойные владения Небесной империи[5].
Переезды из Кяхты до Пекина производятся европейцами двумя способами: на почтовых лошадях или на проходных монгольских верблюдах, по уговору с их хозяином. В первом случае сам путешественник обыкновенно помещается в китайской телеге, представляющей собою большой квадратный ящик, установленный на двух колесах и закрытый со всех сторон. В переднем конце такого кузова делаются с боков отверстия, закрываемые небольшими дверцами. Эти лазейки служат проезжающему входом и выходом в его дорожный экипаж, в котором необходимо помещаться в лежачем положении и притом задом к переду, чтобы ноги не были выше головы. Тряска в такой телеге невообразимая даже при езде шагом. Малейший камушек или кочка, если на них попадет одно из колес, заставляют сильно тряхнуться всю эту посудину, а вместе с нею, конечно, и пассажира.
В подобном экипаже решили мы двинуться на наемных верблюдах через Монголию в Калган. Срок переезда был назначен сорок суток — сравнительно очень длинный, так как монголы доставляют проезжающих из Кяхты в Калган даже в двадцать пять суток. Мне хотелось возможно подробнее познакомиться со страной, по которой буду проезжать, так что медленность движения была мне на руку.
Перед вечером 17 ноября мы двинулись в путь. Зашагал верблюд, запряженный в телегу, в которой поместились мы с товарищем и нашим общим другом легавым сеттером Фаустом, привезенным из России. Немного спустя осталась позади Кяхта, и мы ступили на монгольскую землю. Прощай, родина! Прощай надолго! Придется ли еще тебя увидеть? Или нам суждено не вернуться из чужой далекой стороны?..
На всем протяжении от Кяхты до Урги[6] (около 300 километров) местность носит характер лучших частей нашего Забайкалья; здесь то же обилие леса и воды, те же превосходные луга на пологих горных скатах — словом, путнику еще ничто не возвещает о близости пустыни.
Гористая полоса, залегающая между Кяхтой и Ургой, довольно богата лесами, но эти леса далеко не представляют такого богатства, как наши сибирские. Из деревьев здесь преобладают сосна, лиственница и белая береза. По долинам и открытым склонам гор растет превосходная густая трава, доставляющая пищу монгольскому скоту, который круглый год пасется на подножном корму.
В животном царстве зимою было не много разнообразия. Всего чаще встречались серые куропатки, зайцы и пищухи; зимующие жаворонки и чечетки большими стадами держались на дороге.
Через неделю по выезде из Кяхты мы добрались до Урги.
Город Урга, главный пункт Северной Монголии, лежит на реке Тола.
Этот город состоит из двух частей: монгольской и китайской. Жителей во всей Урге считается до тридцати тысяч. Население китайского города, выстроенного из глиняных фанз, состоит исключительно из китайцев — чиновников и торговцев.
В монгольском городе на первом плане кумирни со своими позолоченными куполами и дворец Кутухты — земного представителя божества. Впрочем, этот дворец по своей наружности почти не отличается от кумирен, между которыми самая замечательная по величине и архитектуре — храм Майдари, будущего правителя мира. Это высокое квадратное здание с плоскою крышею и зубчатыми стенами; внутри его на возвышении помещается статуя Майдари в образе сидящего и улыбающегося человека. Эта статуя имеет до 10,5 метра вышины и весит, как говорят, около 130 тонн. Она сделана из вызолоченной меди в городе Долонноре, а затем по частям перевезена в Ургу.
Перед статуею Майдари находится стол с различными приношениями, в числе которых не последнее место занимает стеклянная пробка от нашего обыкновенного графина; кругом же стен здания размещено множество других мелких божков, а также различных священных картин.
Кроме кумирен и небольшого числа китайских фанз, остальные обиталища монгольского города состоят из войлочных юрт и маленьких китайских мазанок.
В середине города находится базарная площадь.
Самою употребительною единицею ценности как в Урге, так и во всей Северной Монголии служит кирпичный чай, который для подобной цели часто распиливается на более мелкие кусочки. Желающие купить что-либо на базаре непременно должны тащить с собою целый мешок, а иногда даже воз чайных кирпичей.
Население монгольской части Урги состоит главным образом из лам, то есть из лиц, принадлежащих к духовному сословию. Число их простирается до десяти тысяч. Такая цифра может показаться преувеличенною, но читатель помирится с нею, когда узнает, что из всего мужского населения Монголии по крайней мере одна треть принадлежит ламскому сословию.
Китайское правительство, хорошо понимая, какое громадное влияние имеет духовенство на невежественных кочевников, широко покровительствует духовенству в Монголии. Таким способом китайцы упрочивают здесь свою власть и хотя немного парализуют общую ненависть монголов к своим угнетателям.
Наружный вид монгольской части Урги грязен до отвращения. Все нечистоты выбрасываются на улицы. На базарной площади ко всему этому прибавляются еще толпы голодных нищих.
Отвратительные сцены встречает путешественник на кладбище, которое лежит возле самой Урги. Здесь трупы умерших не зарываются в землю, но прямо выбрасываются на съедение собакам и хищным птицам. Потрясающее впечатление производит подобное место, усеянное грудами костей, по которым, как тени, бродят стаи собак, исключительно питающиеся человеческим мясом.
Во время нашего пребывания в Урге везде ходили страшные слухи о дунганах, то есть магометанских инсургентах, которые только что разграбили Улясутай и грозили тем же самым Урге[7].
Возле Урги оканчивается сибирский характер местности с ее горами, лесами и обильным орошением, и отсюда к югу начинается уже чисто монгольская природа.
Безграничная степь, то слегка волнистая, то прорезанная грядами скалистых холмов, убегает в синеющую неясную даль горизонта и нигде не нарушает своего однообразного характера. То там, то здесь пасутся многочисленные монгольские стада. Юрты монголов встречаются довольно часто, особенно вблизи дороги.
Собственно Гоби еще не начиналась, а степная полоса с глинисто-песчаной почвой, покрытой прекрасной травой, служит переходом к ней. Эта полоса тянется от Урги к юго-западу по Калганской дороге километров на 210 и затем незаметно переходит в бесплодные равнины собственно Гоби.
Впрочем, и в Гоби местность носит более волнистый, чем равнинный характер, хотя совершенно гладкие площади расстилаются иногда на целые десятки километров. Чаще всего эти места попадаются около середины Гоби, тогда как в ее северной и южной частях встречается довольно много невысоких гор, правильнее — холмов. Они стоят то отдельными островками, то вытягиваются в продольные хребты. Холмы возвышаются на сотню и более метров над окрестными равнинами и изобилуют голыми скалами. Их ущелья и долины всегда заняты сухими руслами потоков, в которых вода бывает только во время сильного дождя, и то лишь на несколько часов. По таким сухим руслам расположены колодцы, доставляющие воду местному населению.
Текучей воды не встречается нигде на всем протяжении от реки Толы до окраины собственно Китая (почти на 1000 километров). Летом во время дождей здесь на глинистых площадях образуются временные озера, которые потом высыхают в период жары.
Почва в собственно Гоби состоит из крупнозернистого красноватого гравия и мелкой гальки, к которой примешаны различные камни. Местами встречаются полосы желтого сыпучего песка, впрочем далеко не такие обширные, как в южной части пустыни.
Подобная почва, конечно, не способна производить хорошую растительность, а потому Гоби очень бедна даже травой. По Калганской дороге совершенно оголенные пространства, правда, встречаются довольно редко, но зато везде трава едва достигает 30 сантиметров вышины и почти не прикрывает красновато-серого грунта. Только иногда там, где глина сменяет гравий, или по горным долинам, где летняя влага более задерживается почвой, является злак, который монголы называют дырисун. Он растет всегда кустами, 120–130 сантиметров в вышину, твердый, как проволока. Иногда здесь же приютится какой-нибудь одинокий цветок, а если почва солонцевата, то является бударгана, любимый корм верблюдов. Во всех других местах лук, мелкая полынь, несколько других сложноцветных и злаков составляют преобладающую растительность пустыни. Деревьев и кустарников нет вовсе, да и возможно ли им развиться, когда, помимо всех других неблагоприятных физических условий, зимние и весенние ветры бушуют здесь изо дня в день с такой силой, что даже вырывают с корнем низкорослую полынь и, скручивая ее в большие снопы, катают их по пустынным равнинам.
Население в собственно Гоби попадается несравненно реже, чем в степной полосе. Действительно, только монгол да его вечный спутник верблюд могут свободно обитать в этих местностях, лишенных воды и леса, накаляемых летом до тропической жары, а зимой охлаждающихся чуть не до полярной стужи.
Вообще Гоби своей пустынностью и однообразием производит на путешественника тяжелое, подавляющее впечатление. По целым неделям сряду перед его глазами являются одни и те же образы: то неоглядные равнины, отливающие зимой желтоватым цветом иссохшей прошлогодней травы, то черноватые, изборожденные гряды скал, то пологие холмы, на вершине которых иногда рисуется силуэт быстроногого дзерена.
Мерно шагают тяжело нагруженные верблюды, идут десятки, сотни километров, но степь не изменяет своего характера, а остается по-прежнему угрюмой и неприветливой… Закатится солнце, ляжет темный полог ночи, безоблачное небо заискрится миллионами звезд, и караван, пройдя еще немного, останавливается на ночевку. Радуются верблюды, освободившиеся из-под своих тяжелых вьюков, и тотчас же улягутся вокруг палатки погонщиков, которые тем временем варят свой неприхотливый ужин. Прошел еще час, заснули люди и животные, и кругом опять воцарилась мертвая тишина пустыни, как будто в ней вовсе нет живого существа.
Поперек всей Гоби, кроме почтового тракта, проходит еще несколько караванных путей, где обыкновенно следуют караваны с чаем. На почтовом тракте через известное расстояние выкопаны колодцы и поставлены юрты, заменяющие наши станции, по караванному же пути монгольские стойбища сообразуются с качеством и количеством подножного корма.
Впрочем, на такие пути прикочевывает обыкновенно лишь бедное население, зарабатывающее от проходящих караванов то милостынею, то пастьбою верблюдов, то продажею сушеного скотского помета, так называемого аргала. Последний имеет громадную ценность как в домашнем быту кочевника, так и для путешественника, потому что составляет единственное топливо во всей Гоби.
Однообразно потянулись дни нашего путешествия. Мы направились средним караванным путем и обыкновенно выходили в полдень и шли до полуночи, средним числом делали ежедневно 40–50 километров. Днем мы с товарищем большей частью шли пешком впереди каравана и стреляли попадавшихся птиц. Между последними вороны вскоре сделались нашими отъявленными врагами за свое нестерпимое нахальство. Еще вскоре после выезда из Кяхты я заметил, что несколько этих птиц подлетали к вьючным верблюдам, шедшим позади нашей телеги, садились на вьюк и затем что-то тащили в клюве, улетая в сторону. Подробное исследование показало, что нахальные птицы расклевали один из наших мешков с провизией и таскали оттуда сухари. Спрятав добычу в стороне, вороны снова являлись за поживою.
Вороны, а летом коршуны были нашими заклятыми врагами во все время экспедиции. Сколько раз они воровали у нас даже препарированные шкурки, не только что мясо, но зато сколько же этих птиц поплатилось жизнью за свое бесцеремонное нахальство!
Из других пернатых в Гоби нам встречались часто лишь пустынники и монгольские жаворонки.
Пустынник (открытый и описанный в конце прошлого, XVIII века знаменитым Палласом) распространен во всей Средней Азии до Каспийского моря, а на юге встречается до Тибета. Эта птица держится исключительно в пустыне, где питается семенами нескольких видов трав — мелкой полыни, сульхира и др. Летом часть этих птиц является в наше Забайкалье и выводит там детей.
Полет пустынника замечательно быстрый. Когда несется целая стая, то еще издали слышен особый дребезжащий звук, как бы от сильного вихря; при этом птицы издают короткий, довольно тихий звук.
Монгольский жаворонок — лучший певун азиатской пустыни. В этом искусстве он почти не уступает своему европейскому собрату; кроме того, он обладает замечательной способностью передразнивать голоса других птиц и часто вклеивает их в строфы своей собственной песни.
Из млекопитающих, свойственных этой пустыне, можно назвать пока только два характерных вида: пищуху и дзерена.
Пищуха (оготоно, то есть «куцый», как называют ее монголы) принадлежит к тому роду грызунов, который по устройству своих зубов считается близким родственником зайца. Зверек достигает величины обыкновенной крысы и живет в норах, которые выкапывает в земле. Норы свои эти зверьки обыкновенно устраивают обществом, так что где встретится одна такая нора, там, наверное, найдутся их десятки, сотни, иногда даже тысячи. У бедного оготоно множество врагов: лисицы корсаки, волки, а всего более сарычи, ястребы, соколы и даже орлы ежедневно уничтожают бесчисленное множество зверьков. Я сам много раз видел, как сарыч бросался сверху на оготоно так быстро, что зверек даже не успевал юркнуть в свою нору.
На зиму оготоно заготовляют себе запасы сена и складывают их у входа в норы. Сено припасается зверьками обыкновенно в конце лета, тщательно просушивается и складывается в стожки весом от 1–2, а иногда даже до 4 килограммов. Сено служит пищухе для подстилки логовища в норе и для пищи зимой.
Дзерен — вид антилопы, достигающей величины обыкновенной косули (свойственный нагорью Гоби, восточной, менее пустынной его части). Дзерен живет исключительно на степной равнине и тщательно избегает гористых местностей.
Внешние чувства у дзерена развиты превосходно. Он одарен отличным зрением, слухом и превосходным обонянием. Быстрота его бега удивительная, умственные способности достигают значительной степени совершенства. Дзерены не так легко даются своим врагам — человеку и волку. Охота за дзеренами очень трудна: зверь крайне осторожен и к тому же чрезвычайно крепок на рану.
Несмотря на все бесплодие и пустынность Гоби, дорога, по которой мы шли в Калган, была сильно оживлена чайными караванами, которые встречались нам ежедневно по нескольку десятков раз.
Миновав после Халхи аймак монголов, а вместе с ним и самую бесплодную часть Гоби, мы вступили снова в более плодородную степную полосу, которая на юго-востоке окаймляет дикую и пустынную середину Монгольского нагорья.
Почва снова делается шероховатее и покрыта превосходною травою, на которой пасутся многочисленные стада, принадлежащие монголам цахарам.
Последние считаются пограничною стражею Китая, состоят поочередно на государственной службе и разделены на восемь знамен. Район цахаров занимает в ширину 215 километров, но вдоль нагорья, то есть с востока на запад, он почти втрое больше.
Наконец далеко впереди на горизонте показываются очертания хребта, который служит резкой границей между высоким холодным нагорьем Монголии и теплыми равнинами собственно Китая. Хребет имеет вполне альпийский характер. Крутые боковые скаты, глубокие ущелья и пропасти, остроконечные вершины, иногда увенчанные отвесными скалами, наконец, вид бесплодия и дикости — вот общий характер этих гор, по главному хребту которых тянется знаменитая Великая стена.
Этот хребет, подобно многим другим горам Внутренней Азии, окаймляющим с одной стороны высокое плато, а с другой — более низкие равнины, вовсе не имеет подъема со стороны нагорья. До последнего шага путешественник идет между холмами волнистого плато, а затем перед его глазами вдруг раскрывается удивительнейшая панорама. Внизу, под ногами очарованного зрителя, встают, словно в причудливом сне, гряды высоких гор, отвесных скал, пропастей и ущелий, прихотливо перепутанных между собой, а за ними расстилаются густонаселенные долины, по которым серебристыми змеями вьются многочисленные речки. Контраст между тем, что осталось позади, и тем, что лежит впереди, поразительный.
Не менее велика и перемена климата. До сих пор, во все время нашего перехода через Монгольское нагорье, ежедневно стояли морозы, доходившие до –37 °C, сопровождаемые сильными северо-западными ветрами. Снегу было очень мало, а местами он и вовсе не покрывал землю.
Теперь с каждым шагом спуска мы чувствовали, как делалось теплее, а в Калгане оказалась, несмотря на конец декабря, совершенно весенняя погода.
Такова климатическая перемена на расстоянии всего 25 километров, лежащих между названным городом и высшею точкою спуска с нагорья.
Калган[8] запирает собой проход через Великую стену, которую мы увидели здесь в первый раз.
Она сложена из больших камней, связанных известковым цементом. Впрочем, вес каждого камня не превосходит нескольких десятков килограммов, так что, вероятно, работники собирали их в тех же самых горах и таскали сюда на своих руках.
Стена имеет в разрезе форму пирамиды при высоте до 6 метров и около 8 метров в основании. На более выдающихся пунктах, иногда не далее километра одна от другой, выстроены квадратные башни. Они сделаны из глиняных кирпичей, положенных вперемежку по длине и по ширине и проклеенных известью. Величина башен различна; наибольшие из них имеют по 12 метров в основании боков и столько же в вышину.
Стена извивается по гребню окраинного хребта и, спускаясь в его поперечные ущелья, запирает их укреплениями. В подобных проходах только и годится к чему-либо вся эта постройка. В горах же самый характер местности делает их недоступными для неприятеля; между тем здесь также сложена стена, и всё в одинаковых размерах. Мне случалось даже видеть, как эта постройка, примыкая к совершенно отвесной скале, не довольствовалась такою естественною преградою, но, оставляя узкий проход, обходила скалу по всей ее длине, иногда весьма значительной. И к чему творилась вся эта гигантская работа? Сколько миллионов рук работало над нею! Сколько народных сил потрачено даром! История гласит нам, что описываемую стену выстроили за два с лишком века до нашей эры китайские владыки, с целью оградить государство от вторжения соседних кочевников. Но та же самая история говорит, что периодические напоры варваров никогда не разбивались об эту искусственную преграду.
Впрочем, Великая стена, длину которой китайцы считают в 5300 с лишним километров и которая протянулась с одной стороны в глубь Маньчжурии, а с другой — далеко за верхнее течение Желтой реки, вовсе не такова в местностях, удаленных от Пекина. Здесь она строилась на глазах богдыхана и потому представляет действительно гигантскую работу; в местах же, удаленных от надзора высшей администрации, знаменитая Китайская стена представляет собою не более как разрушенный временем глиняный вал метров шести вышиною[9].
Пять дней провели мы в Калгане. Для переезда в Пекин наняли у китайцев двух верховых лошадей и несколько мулов под багаж. Европейцы обыкновенно ездят здесь на носилках, которые везут два мула, но мы взяли верховых лошадей, потому что при верховой езде могли лучше познакомиться со страною, нежели из закрытых носилок.
Расстояние от Калгана до Пекина (около 215 километров) проезжают обыкновенно в четверо суток.
С выходом из Калгана перед нашими глазами открылась широкая равнина, густо заселенная и превосходно обработанная. Дорога сильно оживлена: по ней тянутся вереницы ослов, нагруженных каменным углем, телеги, запряженные мулами, носильщики, наконец, собиратели помета — аргала, который так ценится в Китае как удобрение для полей и как топливо.
Недалеко от Пекина местность представляет собою равнину, немного приподнятую над уровнем моря. Наносная почва равнины, глина и песок, везде превосходно обработана. Деревни встречаются на каждом шагу. Климат делается еще теплее, так что здесь в период наших январских морозов термометр в полдень иногда поднимается в тени выше нуля. О снеге нет и помину; если он изредка выпадает ночью, то обыкновенно стаивает на следующий же день.
С приближением же к столице Китая густота населения увеличивается все больше и больше. Сплошные деревни образуют целый город, так что путешественник совершенно незаметно подъезжает к пекинской стене и вступает в знаменитую столицу Востока.