Я подходил к особняку мадам Шерер на Фонтанке. Трехэтажный дом с лепниной и коваными воротами светился огнями — из окон лился теплый свет, слышалась приглушенная музыка, смех, звон бокалов. Настоящий светский салон, каких в столице было немало, но этот считался одним из самых закрытых и уважаемых. Катя и Алина просветили меня в части того, как нужно себя вести в подобных заведениях и теперь я был во всеоружии.

У входа стояли два лакея в строгих ливреях. Я назвал себя, и один из них, сверившись со списком, кивнул и пропустил внутрь. Игнатий позаботился.

Внутри особняк поражал роскошью. Высокие потолки, хрустальные люстры, паркет, начищенный до зеркального блеска. Гости прогуливались по залам — дамы в вечерних платьях, мужчины во фраках и мундирах. Пахло духами, дорогим табаком и шампанским.

Я вошел в дом.

В главном зале порхали дамы в бальных платьях — корсеты, веера, длинные перчатки до локтей. Мужчины во фраках и мундирах раскланивались, целовали ручки, говорили комплименты. Оркестр играл вальс, и несколько пар кружились в центре зала, как в кино про девятнадцатый век.

А в кармане у меня лежал смартфон, который я заряжал сегодня утром от обычной розетки.

Этот контраст до сих пор выбивал из колеи. В этом мире магия соседствовала с технологиями, но традиции высшего света оставались такими же, как двести, а то и триста лет назад. Балы, салоны, вечера — все это было не просто данью прошлому, а живой, настоящей жизнью. Аристократы ездят на дорогих автомобилях, пользуются телефонами, но при этом считают неприличным появиться в свете без соответствующего наряда и манер.

Я поймал себя на мысли, что этот мир не так уж отличается от моего.

В моем мире люди тоже хотели выделиться. Только там это были часы за миллион, сумки с логотипами, бренды, названия которых надо знать, чтобы считаться своим. Статус измеряется деньгами и тем, как ты их тратишь.

Здесь — то же самое, только антураж другой.

Вместо дорогих часов — фамильные перстни с гербами. Вместо сумок — платья, расшитые вручную, и веера, которым по сто лет. И если у тебя нет камердинера — какой же ты аристократ?

Я усмехнулся своим мыслям. Люди везде одинаковы. Им нужно подтверждение своего статуса, признание толпы, место в иерархии. В моем мире это зарабатывалось и покупалось. Здесь — передавалось по наследству вместе с титулом и землями.

Но суть одна.

Я прошел вглубь, оглядываясь в поисках знакомого лица. И сразу увидел Игнатия. Старик стоял у колонны, одетый в строгий черный костюм, и при моем появлении его лицо расплылось в радостной улыбке.

— Алексей! — он подошел ко мне, пожал руку. — Я так рад вас видеть!

— Здравствуйте, Игнатий, — ответил я, чувствуя, как его радость передается мне.

— Вы не представляете, что случилось! — заговорил он быстро, понизив голос. — Катя… моя дочь. Ей стало лучше! Врачи говорят, кризис миновал, она идет на поправку. — Глаза его заблестели. — Этот камень, «Знак Вечности»… я отдал его одному лекарю, он провел ритуал. И помогло! Спасибо вам, Алексей. Спасибо!

— Я рад, — искренне сказал я. — Очень рад.

Игнатий вытер глаза платком, взял себя в руки.

— Ладно, не буду раскисать. — Он оглянулся по сторонам. — Теперь по вашему делу. Сергей Дмитриевич здесь. Приехал полчаса назад. Сейчас беседует с кем-то из Императорского Совета. Вид у него хороший, расслабленный. Я думаю, момент удачный.

— Когда можно будет подойти?

— Как только он останется один или хотя бы в небольшой компании, — ответил Игнатий. — Я буду рядом, подам знак. Вы пока прогуляйтесь, осмотритесь. Тут есть на что посмотреть.

Он кивнул и скрылся в толпе.

Я пошел прогуливаться по залу, делая вид, что разглядываю картины на стенах. Краем глаза следил за толпой, стараясь не потерять Игнатия из виду.

Через некоторое время увидел его условный жест — чуть заметный кивок в сторону дальней двери.

Сердце екнуло.

Я двинулся туда, стараясь держаться непринужденно, но внутри все сжалось. В голове лихорадочно прокручивались факты, которые я зубрил последние дни. Лина сделала для меня подборку по Собакевичу — биография, привычки, слабости. Главной его страстью было холодное оружие. Старинное, редкое, с историей. Этой информацией я собирался воспользоваться.

Он стоял у высокого окна в малой гостиной, отдельно от основной толпы. Высокий, сухощавый, с идеальной осанкой, выдававшей породу. Седые волосы аккуратно зачесаны назад, бакенбарды, одетый в безупречный фрак с орденом на груди. В нем чувствовалась та особая аристократическая стать, которая бывает только у людей, чьи предки веками вращались в высшем свете.

Я подошел, сделал легкий поклон.

— Сергей Дмитриевич, вот, хотел вам представить очень хорошего и интересного человека.

— Хороший человек? — Собакевич приподнял бровь, без надменности, но с той холодной вежливостью, которая свойственна людям его круга. — Хорошие люди ценились всегда. Только редки.

— Позвольте представиться — Алексей Николаев, — я поклонился.

— Вы, кажется, из Архива?

— Совершенно верно, — кивнул я. — Откуда вы знаете?

— Игнатий рассказал. Удалось с ним обменяться парой слов. Архивариус значит?

— Да. Но сегодня я здесь не по делам службы, а скорее из любопытства. Прекрасный вечер, не правда ли?

— Вечер чудесный, — согласился Собакевич, но в его глазах читалось: «Зачем ты ко мне подошел, мальчик?».

Я перевел взгляд на его пояс. Там, на тонкой портупее, висела шпага. Не парадная, не бутафорская — настоящая, с красивой гардой и клинком, который тускло поблескивал в свете люстр.

— Простите мою дерзость, Сергей Дмитриевич, — сказал я с легкой улыбкой, — но не могу не спросить. Это ведь работа венецианских мастеров? Примерно конец семнадцатого века?

Собакевич замер. Его брови чуть приподнялись.

— Вы разбираетесь в оружии?

— Немного, — скромно ответил я, хотя внутри ликовал. Лина не подвела. Вчера вечером я до трех ночи штудировал ее подборку по европейским оружейникам. — Гарда очень характерная, с завитками. Такие делали в Венеции для знатных семей. И клинок, если не ошибаюсь, дамасская сталь?

Собакевич оживился. Его лицо, до этого непроницаемое, потеплело.

— Вы удивительно точны, молодой человек, — сказал он, и в голосе появились живые нотки. — Это действительно венецианская работа, тысяча шестьсот девяносто третий год. Я приобрел ее на аукционе в прошлом году. Редчайший экземпляр, знаете ли. Таких в мире всего несколько.

— Потрясающе, — искренне сказал я. — А гарда… На ней ведь должен быть вензель мастера? Насколько я знаю, венецианцы всегда ставили личное клеймо.

— Есть, есть, — Собакевич даже слегка приподнял шпагу, чтобы я мог рассмотреть. — Вот здесь, видите? Три перекрещенных меча. Это клеймо семьи Альбицци. Они славились своими клинками по всей Европе.

Я посмотрел и восхитился не столько шпагой, сколько тем, как изменился Собакевич. Ледяной чиновник исчез, появился живой, увлеченный человек.

— А вам не предлагали продать ее в музей? — спросил я. — Такие экспонаты — гордость любой коллекции.

— Предлагали, и не раз, — кивнул Собакевич. — Но я не могу расстаться с ней. Знаете, когда держишь в руках вещь с такой историей, чувствуешь связь с прошлым. С теми, кто жил до нас. Да эта шпага меня спасала не раз, между прочим!

— Понимаю, — кивнул я. — У нас в Архиве тоже есть такие вещи. Манускрипты, которым по пятьсот лет. Иногда кажется, что они хранят не только тексты, но и память о людях, которые их создавали.

Собакевич посмотрел на меня с новым интересом.

— А вы философ, Алексей, — сказал он. — Это редкость для вашего возраста. И для вашей должности, простите за прямоту.

— Должность — не приговор, — улыбнулся я. — Можно работать в Архиве и любить прекрасное.

Он рассмеялся. Коротко, но искренне.

— Пожалуй, вы правы. — Он сделал глоток шампанского. — Игнатий Петрович редко ошибается в людях. Представив про вас, он сказал, что вы человек интересный. И вновь оказался прав. Расскажите немного о себе.

— Да особо и рассказать нечего. В Архиве работаю…

— А как там сейчас? Слышал, неспокойно.

Я внутренне напрягся, но виду не подал. Он сам завел эту тему — грех не воспользоваться.

— Непросто, Сергей Дмитриевич, — ответил я с легким вздохом. — Сами знаете, после того прорыва… До сих пор последствия разгребаем. А ведь это не первый случай. В последнее время слишком много происшествий.

— Да, мне докладывали, — кивнул Собакевич. — И плесень эта магическая, и расслоения. Странно, раньше Архив считался образцовым хранилищем.

— Раньше, — эхом отозвался я. — Но сейчас, простите за откровенность, управление не справляется. Аркадий Фомич Лыткин человек хороший, но… — я сделал паузу, подбирая слова. — Он скорее бюрократ, чем хранитель. Для него важны отчеты и формуляры, а не реальное состояние фондов. К тому же, его поставили на эту должность против его воли.

— Как это?

— Вынужденная быстрая и необдуманная замена, когда Босх вышел из игры.

Собакевич посмотрел на меня с легким прищуром.

— Вы критикуете свое начальство? Смело.

— Я говорю правду, — пожал плечами я. — Вы спросили — я ответил. Архиву нужен человек, который знает его изнутри, который дышит им, а не просто сидит в кабинете.

— И кто же этот человек? — в голосе Собакевича послышалась легкая ирония. — Уж не вы ли, молодой человек? К этому ведете?

Я улыбнулся, покачал головой.

— Нет, Сергей Дмитриевич, я слишком молод и неопытен для такой должности. Но есть человек, который проработал в Архиве всю жизнь. Который знает Архив как свои пять пальцев.

— И кто же?

— Семен Семенович Непомнящий.

Собакевич замер. Бокал с шампанским застыл на полпути к губам.

— Непомнящий? — переспросил он. — Тот самый, который… пропал год назад?

— Тот самый, — кивнул я. — Он вернулся. Вернее, его нашли. С ним случилось несчастье — магическая аномалия. Опять-таки из-за халатности руководства. Но он жив, и, что важнее, его знания об Архиве никуда не делись. Он помнит каждый уголок, каждый стеллаж, каждую книгу. А еще, — я сделал паузу, давая понять, что сейчас будет важная информация, — он не принадлежит ни к одной из политических «башен», если вы понимаете о чем я. Он политически чист.

Собакевич молчал, обдумывая. Я видел, как в его глазах что-то меняется.

— Интересно, — сказал он наконец. — Очень интересно. И вы считаете, что он справится?

— Уверен, — твердо ответил я. — Как хранитель, как человек, знающий Архив лучше всех, — он идеальная кандидатура.

Собакевич сделал глоток, задумчиво глядя куда-то в сторону.

— Я подумаю над вашими словами, Алексей, — сказал он. — Вы дали мне пищу для размышлений.

Я кивнул, чувствуя, как внутри разрастается тепло. Зерно посеяно. Теперь оставалось ждать, даст ли оно всходы.

* * *

В малой гостиной Зимнего дворца было тихо. Приглушенный свет хрустальных люстр, темный шелк богатых штор, расставленная с геометрической точностью мебель, приятный аромат цветов в вазах. Розы, неизменные розы, которые так любит Анна Евгеньевна. И от которых у Императора всегда свербило в носу.

Кронпринц Кай Григорьевич вошел бесшумно — как умел с детства, когда пробирался в отцовскую библиотеку за запретными книгами. Сейчас он шел на встречу, которая была хуже любой выволочки отца.

Императрица сидела в кресле у камина, прямая, как статуя, и такая же холодная. Ее платье из тяжелого бордового бархата сливалось с сумерками, лицо вполоборота к огню отбрасывало резкие тени. Сидевшая не обернулась, когда он вошел.

— Ваше Высочество, — голос ее был ровен, музыкален, но в нем не было ни капли тепла. — Вы опоздали.

— Прошу прощения, Ваше Величество. — Кай склонил голову в почтительном поклоне, но не поцеловал руку — расстояние между ними было слишком велико даже для этого формального жеста. Да и желания никакого не было. — Дела задержали.

— Дела, — повторила Анна Евгеньевна с таким презрением, что кронпринц невольно сморщился. — У вас всегда дела, Кай. Присядьте.

Он сел напротив. Между ними был низкий столик из черного дерева, на котором стояла чайная пара — одна. Для нее.

— Вы не будете чай? — спросила Императрица, заметив его взгляд.

— Благодарю, не хочется.

— Как угодно. — Она отпила глоток, поставила чашку на блюдце с едва уловимым звоном. — Я позвала вас для одной очень важной беседы, Кай. Вы знаете, что состояние Его Величества… не улучшается.

Кай молча кивнул. Тема была запретной для публичного обсуждения, но в этой комнате, за плотно закрытыми дверями, можно было говорить о том, о чем шептались во всех коридорах дворца.

— Лекари говорят, что дни сочтены, — продолжала Императрица, и в голосе ее не было печали — только констатация факта. — Недели. Может быть, месяц. Но Император не вечен. И кто-то должен занять его место.

— Я знаю свои обязанности, — ровно ответил Кай.

— Свои обязанности. — Она усмехнулась, и в полумраке комнаты лицо показалось ему чужим, почти враждебным. — Вы думаете, что ваши обязанности — это все, что определяет будущее Империи?

— Я думаю, что закон определяет, — Кай выдержал ее взгляд. — Порядок престолонаследия ясен. После отца…

— После отца, — перебила она, и в голосе ее впервые прорезалась сталь. — Вы так уверены, что именно вы должны быть следующим?

Кай замер.

— Ваше Величество…

— Я не слепа, Кай. И не глупа. Я управляла Империей вместе с вашим отцом, помогала ему, когда он был молод и горяч. Я видела войны, мятежи, дворцовые перевороты. Прошла все это вместе с ним. Порой именно мои советы останавливали кровавые стычки. Я хвастаюсь, но… я знаю, как держать власть, когда земля уходит из-под ног. У меня есть опыт. Опыт, которого нет у вас.

На последней фразе она сделала акцент.

— Опыт — это важно, — осторожно сказал Кай. — Но закон…

— Закон, — она произнесла это слово так, будто пробовала его на вкус, и оно показалось ей горьким. — Закон можно изменить. Если за этим стоит воля Совета. Или воля тех, кто управляет Советом.

— Вы говорите о государственном перевороте, — тихо сказал Кай.

— Боже упаси! Какие громкие слова! Вовсе нет. Я говорю о благе Империи. — Императрица поднялась, подошла к камину. — Вы еще бодры, Кай. У вас есть идеи, есть стремления. Но у вас нет главного.

— И чего же?

— Твердости. Беспощадности. Того, что позволяет удержать власть, когда против вас — весь мир.

Кай молчал. Он знал, что она имеет в виду. Она всегда считала его мягким, нерешительным, слишком привязанным к людям, которые не заслуживали его доверия. Она не понимала, что в этом — его сила. Или делала вид, что не понимает.

— Мама, я пришел не спорить о методах правления, — сказал он наконец. — Я пришел узнать, чего вы хотите.

Императрица медленно повернулась. В ее глазах, освещенных огнем, плясали отсветы пламени, и в них было что-то такое, от чего Каю стало не по себе.

— Я хочу, чтобы ты понял, Кай, сын мой, — она перешла вдруг на «ты» и от этого кронпринцу стало еще больше не по себе, — у тебя нет права на ошибку. Потому что если ты ошибешься, то эта ошибка будет стоит многого. Кто будет исправлять эти ошибки? А ведь за этими ошибками могут быть жизни людей.

— Вы пытаетесь меня напугать?

— Я предупреждаю. — Она вернулась в кресло, поправила складки платья. И вновь перешла на деловой тон: — Ваше правление будет недолгим, если вы не заручитесь поддержкой тех, кто может его обеспечить. А я… я могу многое. Но только если мы будем действовать вместе.

— А если нет?

Императрица усмехнулась — холодно, безжалостно.

— Если нет — я вынуждена буду напомнить Совету и народу о некоторых… обстоятельствах, которые могут поставить под сомнение ваше право на престол.

— О каких еще обстоятельствах? — Кай напрягся, но лицо его осталось непроницаемым.

Она посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом.

— О том, Кай, что вы не всегда были безупречны. Что в вашей жизни были… слабости. Ошибки. Последствия, которые вы, возможно, считали скрытыми.

Кай молчал. Внутри все похолодело, но он не подал виду.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — сказал он ровно.

— О ошибках, которые вы спрятали в Архиве, Кай. — Императрица улыбнулась. — Но такое на дальнюю полку не закинешь — все равно об этом станет когда-то известно.

Кай побелел. Пальцы вцепились в подлокотники кресла, но он заставил себя не двигаться, не выдать ни единым жестом ту бурю, что поднялась внутри.

— Вы… — начал он, но голос сорвался.

— Я знаю, Кай, — мягко сказала Императрица. — Я всегда знала. И молчала. До сих пор.

— Что вам нужно? — выдохнул он.

— Мне нужно, чтобы вы поняли: ваше положение не так прочно, как вам кажется. Стоит мне сделать один звонок, показать одну бумагу — и ваше правление закончится, не начавшись. Совет, а самое главное народ не прощает таких вещей.

Кай поднялся. Сделал это медленно, стараясь не показывать, как дрожат руки.

— Вы не сделаете этого, — сказал он тихо.

— Почему вы так уверены? — Императрица усмехнулась. — Идите. Думайте. И помните: у нас еще будет время поговорить. Когда ваш отец… когда все решится.

Кай поклонился — сухо, церемонно — и вышел, не сказав больше ни слова. В коридоре, за тяжелыми дверями, он остановился, прижался лбом к холодной стене, пытаясь унять бешеное сердцебиение. И только стальная выдержка не дала ему громко и грязно выругаться.