Успела поймать чашку. Разворачиваясь на столе, совсем забыла про кофе и едва не выплеснула содержимое на пол. Хотя на пол это было бы наименьшим злом. Отстирать в нынешних условиях юбку мне бы вряд ли удалось.

Чтобы, не дай Бог, взгляд Софьи Александровны не зацепился за брюки Каренина, шагнула к ней навстречу и крепко обняла. Она и так могла подумать черт знает что, а еще бы это увидела, и в голове про командира рой мыслей мог запросто проявиться.

Мне-то смотреть было не обязательно, я и так прекрасно почувствовала его желание. Может, и не совсем его, но определенно нужной части тела.

Я старалась дышать ровно, чтобы не выдать своего волнения, потому как она, хоть и была сосредоточена на своих делах, но я знала, что ее внимание — это тонкая грань, которую легко нарушить, а я вовсе не хотела давать ей повода для лишних подозрений. Тем более когда речь шла о Каренине.

Его напряжение я ощущала даже на расстоянии, словно существовала какая-то невидимая нить, связывающая нас. Я чувствовала его энергию, его силу, его… желание. Это было нечто первобытное, инстинктивное, что пронизывало даже воздух между нами. И я, к своему удивлению, отвечала на него. Мое тело реагировало на его присутствие, словно на магнит, притягиваясь к нему.

— Столько разговоров, столько разговоров, — продолжила причитать Софья Александровна и, вдруг спохватившись, спросила: — А может, вы кушать хотите? Что вам кофе? А вас, Евгений Александрович, я на ужине вообще не видела. Хотите, я вам разогрею? Я живо.

Мой взгляд скользнул к Каренину. Он остался стоять на месте, наблюдая за нами с непроницаемым выражением лица, как восковая фигура мадам Тюссо. Но я даже не чувствовала, я знала, что за этой маской скрывалась буря. Я видела это в его глазах, в легком напряжении его плеч, в том, как он сжимал и разжимал кулаки. Он тоже чувствовал это, эту невидимую связь, которая тянулась между нами.

Он очнулся от своих мыслей лишь когда Софья Александровна обратилась к нему по имени-отчеству и попытался отбрыкаться, сетуя на то, что сыт и времени у него на это, к сожалению, нет.

Уйти он собрался, как же. У меня в животе при ее словах кишки самый натуральный марш затрубили, так что я сразу согласилась.

— Давайте, — сказала я, улыбаясь, — а то товарищ майор ест плохо и стал совсем худой, как глист. Я прослежу, чтобы он как следует поел.

Каренин закашлялся, но я даже не обернулась узнать причину, а быстренько выпроводила Софью Александровну, решив, что пока она разогревать будет, у Женечки в штанах свободнее станет, и он нормально сможет поужинать.

— Я что, худой? — спросил он, когда повариха удалилась. — Аж до такой степени?

— Это моя мстя, — заявила я, хватая свою чашку, так как взгляд Каренина остановился именно на ней.

— Если хочешь кофе, — сказала я, сделав пару глотков, — я тебе сейчас сварю. Крепкого.

— Нет, — он отрицательно помахал рукой. — Потом всю ночь ворочаться. Я после кофе плохо сплю.

— Так и не нужно вообще спать, — закинула я пробный шар. — Спрячемся где-нибудь, — добавила я шёпотом, подходя ближе, чтобы Софья Александровна не всплеснула руками от моих фривольных мыслей. — Или на автомобиле рванём к морю. А?

Каренин открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент появилась Софья Александровна с гружённым подносом.

Я тут же метнулась к ней и перехватила, кивая и благодаря.

Повариха глянула на меня, на Женю и, вероятно, догадавшись, что ей тут не рады, коротко проговорила:

— Приятного аппетита, — и, уже уходя, добавила: — Оставьте тарелки на подносе, я потом уберу.

— Макароны с котлетами, — сказала я, забирая одну тарелку. — Котлеты, конечно, желают лучшего, но вполне съедобные, — и, показав Каренину на свободную табуретку, улыбнулась. — Чего ждёшь? Падай. В горячем виде это гораздо вкуснее.

Вилок нам не дали, и чай был только один.

Софья Александровна за всё время раз пять мне предлагала чай, но я каждый раз отказывалась, поэтому, кому он был приготовлен, сомнений не было. А возможно, и подслушала наш разговор, хотя мы находились в другом конце палатки, и сделать это было весьма проблематично.

А вилок в армии априори не было. Слышала, чтобы не соблазнять солдат во время принятия пищи. А то, не дай бог, кого перед обедом обидеть успели. Так что только алюминиевые ложки, которые двумя пальцами можно было согнуть, и причинить увечье было практически невозможно.

— Ты что сейчас вообще устроила? — спросил Каренин угрюмо, — а если бы она увидела? Представляешь, что было бы?

Я устроила. А он не участвовал, что ли? И побледнел как мальчишка. Вот словно первый раз с барышней наедине был. Ага, поверила.

Он сел на табуретку и положил свою фуражку на край стола.

Нет, на ёжике седых волос не обнаружила. И на том спасибо.

— Когда? — поинтересовалась я, отправив в рот кусок котлеты.

— На стуле, — он попытался захватить ложкой макароны.

Я тоже несколько минут помучалась во время ужина, пока не приобрела сноровку накручивать их на ложку.

— На стуле? — я оглянулась на виновника нашего торжества.

Стул как стул, и от других ничем не отличался.

— А ты, стало быть, в стороне стоял? — спросила я, пережёвывая нечто, напоминающее жареный фарш. — Я со стулом, по-твоему, в одиночку упражнялась?

— Не ёрничай. Ты поняла, что я имел в виду.

— Конечно поняла, — согласилась я. — Только ты не забыл, что это ты сидел на стуле, а я его вообще не касалась. А подскочил-то как, едва меня в космос не зашвырнул. Страшно стало? — я сделала ехидный взгляд, — а если бы я вместе со столом перевернулась?

— Ева, — Каренин отложил ложку в сторону и облокотился на стол. — Нам нужно серьёзно поговорить.

— Ну ты ешь, ешь, — я показала ложкой на его тарелку. — У нас вся ночь впереди, успеем поговорить. А на сытый желудок это гораздо комфортнее. Уж поверь.

— Какая ночь, Ева? Вот о какой ночи ты говоришь.

— О звёздной, конечно. На берегу моря. На заднем сиденье автомобиля. Будем любоваться лунной дорожкой и болтать, болтать. Я соскучилась. Это правда, — Я тоже отложила ложку и взглянула на Каренина самым что ни на есть влюблённым взглядом.

— Кто тебя этому научил? — спросил Каренин, уставившись мне в глаза.

— Чему научил? — мои брови взлетели.

Это он сейчас о чём? Как бы отсекая Синицыну, учитывая, что я находилась в теле Бурундуковой, можно было с уверенностью утверждать, что никто. Если он именно это имел в виду.

— В пятнадцать-шестнадцать лет невозможно быть такой страстной женщиной. Только если у тебя были подобные сцены и… — он замялся.

— Ну что ты в самом деле, — усмехнулась я. — Продолжай. Только если у меня были любовники? Ты это мне пытался сказать? Ну и чё? Язык не повернулся? Не надо начинать то, что не можешь закончить.

Каренин покраснел. Причём сделал это почти мгновенно. Вот только что сидел бледный, а вот уже покрылся бордовыми пятнами. Особенно на ушах это смотрелось смешно.

— Я не это хотел сказать.

— А что же? Очень любопытно? — я прыснула.

— То, что произошло, совершенно недопустимо, — сказал он, выпрямившись на стуле. — Таким образом, это может зайти слишком далеко, и ты потом будешь очень сожалеть. Это сейчас у тебя азарт влюбленности, и ты меня провоцируешь на непозволительные действия. Это невозможно, и ты сама должна понимать. Мы можем ближайший год только общаться и ничего более, а уединение полностью исключить. Вот что ты делала? Или ты совсем не понимаешь? Или у тебя действительно что-то было уже?

Он замолчал, глядя на меня.

«Провоцируешь. Непозволительные действия», — надо же какие слова он знает.

Я смотрела на него, и в голове моей проносились обрывки воспоминаний, чужих и моих, смешанные в причудливый калейдоскоп. Его слова, полные тревоги и недоверия, словно пытались выстроить чуть ли не Китайскую стену, преграду между нами, из сплошных правил и ограничений.

— Ты думаешь, я не понимаю? — мой голос стал тише, но в нем появилась новая глубина, которой, возможно, раньше не было. — Боишься потерять контроль? Нарушить какие-то вымышленные правила? Боишься, что я могу сделать что-то, о чем потом пожалею? Но разве не в этом вся прелесть? В том, чтобы рисковать? В том, чтобы чувствовать? В том, чтобы любить? Правила ведь для того и существуют, чтобы их нарушать. Иначе можно будет сдохнуть от скуки.

Я наклонилась вперед, опираясь локтями на стол, и снова посмотрела ему в глаза. В них читалась борьба, сомнение и что-то еще, отчего мое сердце начинало бешено колотиться, словно пытаясь вырваться наружу.

Так как он молчал, я продолжила свою лекцию:

— Ты говоришь, что я провоцирую тебя. Возможно. Но разве ты не чувствуешь того же? Разве эта страсть, о которой ты говоришь, односторонняя? Или ты просто боишься признаться себе в этом? Боишься, что я могу быть той, кто разбудит в тебе то, что ты так старательно прячешь?

Я позволила себе легкую, едва заметную улыбку.

— Ты говоришь, что мы можем только общаться. Целый год. А ты не находишь, что это звучит как приговор? Как наказание? А я хочу жить сейчас. Хочу чувствовать. И если это означает, что я должна быть немного смелее, немного откровеннее, то пусть так и будет. Потому что я не хочу терять эту возможность. Не хочу терять тебя.

Я протянула руку и осторожно коснулась его ладони, лежащей на столе. Его пальцы были холодными.

— Ты думаешь, что я не понимаю, что такое «слишком далеко»? Но кто определяет эту грань? Ты? Или я? Или мы вместе? Я не хочу играть по чужим правилам, Каренин. Я хочу создавать свои. И если эти правила включают в себя звезды, море и заднее сиденье автомобиля, то я готова их принять.

— Ты старательно уводишь разговор в сторону, а я задал тебе вопрос и хочу получить конкретный ответ, — ответил он, опустив взгляд вниз, словно самому было стыдно за свои слова.

Вероятно, так и было: стыдно и неприятно подвергать сомнению.

И мне было неприятно.

— Что это было? — словно размышляя, произнесла я. — Наверное, потому что люблю тебя, остолопа долбанного. Болвана законченного. И с какой стати? Объясни мне это. Может, послать тебя куда-нибудь подальше, чтобы заблудился и дорогу в мою сторону потерял. Целый год, говоришь? Я где-то, ты здесь. Расстояние в полторы тысячи километров, — я горько усмехнулась. — Мне плевать, сколько у тебя было до меня молодых и незамужних. Плевать, сколько баб ты перетрахал за свою жизнь. Сколько бегал от разъярённых мужей. Мне на это наплевать. Это было до меня. А вот дальше я собственница, — я отпустила его руку, — и делиться своим ни с кем не собираюсь. Если мы сейчас наши отношения перенесём на следующую фазу, ты будешь думать обо мне, ждать встречу и на других, возможно, и смотреть не захочется. А вот если мы останемся при своих, то целый год — это очень много. Это нереально много. За это время тебя может запросто окрутить какая-нибудь кукла. А так, как ты офицер и честный человек, ты этого не сделаешь, потому как для тебя будут главными только две женщины: это я и Родина. Так что выбирать тебе.

Каренин помотал головой, словно встряхивая содержимое, и решительно поднялся с места.

— Ева, — сказал он, — это абсолютно невозможно, — и шагнул к выходу.

— Фуражку забыл, — сказала я и, когда он вернулся, перегородила ему дорогу. — Мы уезжаем пятнадцатого. Вроде эту дату назначили. У тебя есть одна неделя на размышление. А это, — я вынула из кармана гимнастёрки лист, сложенный вчетверо, и всунула Каренину в руки, — почитаешь на досуге, чтобы больные мысли не посещали твою дурную голову, — и сделала шаг в сторону, освобождая проход.

Он ничего не ответил и, прошагав мимо, вышел на улицу.

— Твою мать, — прошептала я ему вслед. — Санта-Барбара отдыхает. Синьор Корвалан, тьфу.

Я смотрела на его широкую спину, чувствуя, как внутри всё сжималось от смеси обиды, злости и какой-то странной, почти болезненной нежности. Полторы тысячи километров. Целый год. Слова эхом отдавались в голове, накладываясь на его решительное «абсолютно невозможно». Невозможно что? Невозможно любить? Невозможно ждать? Невозможно быть верным? Или невозможно принять мои условия, мою собственническую натуру, которая, как оказалось, так сильно меня пугала и одновременно давала силы?

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Этот лист, который я ему сунула, был не просто попыткой отвлечь его от «больных мыслей». Это был мой козырь, моя попытка зацепить его. Мой ответ на его вопрос.

«Санта-Барбара отдыхает», — прошептала я снова, но теперь в этом было больше отчаяния, чем сарказма. Я сама загнала себя в угол, поставила ультиматум, который мог привести к нашему разрыву. Но иначе я не могла. Страх потерять его, страх, что этот год разлуки превратит его в чужого человека, был сильнее здравого смысла. Я не могла позволить ему просто уйти, раствориться в этой огромной стране, где его ждали другие женщины, другие соблазны. Я хотела быть единственной, кто занимает его мысли. Единственной, кого он будет ждать.

Я вышла на улицу, надеясь, что он никуда не ушёл и стоит, размышляя, что делать. Но нет. На выходе никого не было, и даже удаляющихся шагов я не услышала.

Я подняла голову, вглядываясь в небо, которое казалось таким же бездонным и равнодушным, как и его решение. Неделя. Всего неделя на то, чтобы он понял: я не просто «куколка», которую можно забыть, а женщина, которая любит его до безумия, до боли, до готовности на всё. И если он не поймёт, если он выберет «невозможное», то я, наверное, сама себя пошлю куда подальше, чтобы заблудиться и никогда не найти дорогу обратно к этой боли.

— Ева.

Я порывисто оглянулась. Показалось на мгновение, что Каренин всё ещё в палатке.

На пороге стояла Софья Александровна. Заметив, что я смотрю на неё, она поманила меня пальцем и скрылась внутри.

— Ты что творишь, девочка? — спросила она меня, едва я вошла в палатку. — Тебе сколько лет?

Голос Софьи Александровны был не то чтобы строгим, скорее растерянным.

— Евгений Александрович — офицер. Взрослый мужчина. Он более чем вдвое старше тебя, а ты? Школу ещё не закончила, сопли не успели высохнуть, а туда же. Ты голову на плечах имеешь или она у тебя только чтобы есть? На что ты его подбиваешь? На преступление? Испортить ему жизнь захотела? Да и себе тоже. Ты хоть что-нибудь соображаешь? Любит она. Да ты даже не знаешь, что это такое. Ночь она хочет провести наедине с мужчиной. Ты комсомолка, и такие слова говоришь. Я не собиралась подслушивать, просто увидела, как он отпрянул в сторону, едва я появилась. У тебя хоть капля девичьей гордости есть? Любовь у неё всей жизни. Хорошо хоть Евгений Александрович честный и порядочный, а попадись на его место какой-нибудь прохиндей? Сколько тебе лет? Пятнадцать? Шестнадцать?

— Будет шестнадцать, — прошептала я.

— Будет шестнадцать, — повторила она за мной, — какой кошмар! Моей дочке будет шестнадцать через две недели, так она с подружками в куклы играет до сих пор. С одноклассником встречается. Носит он ей портфель в школу и из школы — и это всё. Да чтобы она такое предложила ему, я бы их обоих измордовала! Так не предложит. У неё и мыслей таких нет и быть не может. Срам какой! Ты что, дурочка? Мне казалось, что ты умная, благовоспитанная. Поступки у тебя настоящие. А в итоге? Признавайся, у тебя такое уже с кем-то было? Кто это был? Одноклассник? Или тоже взрослый мужчина?

— Да не было у меня ничего ни с кем, — я отрицательно качнула головой, — и вообще, мне кажется, вы что-то не так поняли. Мы с ним любим друг друга и через год собираемся пожениться, как только мне исполнится семнадцать лет.

Софья Александровна театрально всплеснула руками.

— Любят они друг друга! Рассмешила! Тебе через десять лет будет двадцать пять, а Евгению Александровичу за сорок. Ты понимаешь, какая огромная разница между вами?

Я кивнула.

— Как в фильме «Укрощение строптивого». Между Челентано и Орнеллой Мути.

— Между кем? — переспросила Софья Александровна.

Я покрутила носом. А фильм уже вышел на экраны? А его вообще показывали в СССР? Другой пример на ум не пришёл.

— Актёры итальянские, — пояснила я.

— Буржуи! — сделала вывод Софья Александровна. — Ты с кого пример берёшь? А ещё комсомолка!

— Не вижу ничего зазорного, чтобы провести время с любимым человеком. И целоваться. Что здесь противоречит советской морали?

— Ты не понимаешь? — удивлённо переспросила Софья Александровна и в очередной раз всплеснула руками. — Он взрослый мужчина. Понимаешь? Взрослый. Но даже со своими сверстниками целоваться в твоём возрасте нельзя. В какое положение ты себя ставишь?

Хотелось спросить о каком положении идёт речь и добавить в голос немного ехидства, но вовремя передумала, да и Софья Александровна продолжила свою отповедь, ссылаясь на мою комсомольскую сознательность и прочее, прочее.