Фурор не получился. Оказывается, все знали, что со мной всё в порядке: Каренин, гад, выболтал. Держал связь с Натальей Валерьевной, и она ему про меня докладывала каждый день. А он, разумеется, на вечернем построении ставил весь лагерь в известность.

С Натальей Валерьевной вообще кино произошло. Она за мной в Крым прискакала и ехала в такси на автовокзал, когда таксист упёрся в ленточку, которой перегородили площадь, и присвистнул, указывая на огромный вертолёт. И, как она сама мне потом рассказывала, сразу решила, что без меня такое событие не могло произойти. Даже изначально мысль пришла в голову, что это я управляю крылатой машиной. Вылезла из автомобиля, и первое, что услышала, когда шум винтов стал тише, — голос Бурундуковой, которая обещала кому-то палец сломать, если он ей ещё раз в рот ложечкой полезет.

А что мне оставалось? Этот лор напялил на голову круглое зеркало и стал выглядеть как натуральный циклоп. Мало того, что последние десять минут молоточком махал у меня перед носом и просил за ним следить, так уже когда меня выгрузили, попросил открыть рот и полез чайной ложечкой мне в горло. Да я ему руку готова была сломать! Уже нормальные врачи появились, а он мне ложечкой…

То, что Наташа оказалась случайно в момент моей пересадки из вертолёта в карету скорой помощи, я, разумеется, ни на йоту не поверила. Правда, и удивилась, как работники КГБ, не имея нормальных средств связи, ну хотя бы мобильников, так быстро связывались между собой. Фантастика!

Когда Наташа на следующий день озвучила мне предложение, первым делом хотела послать её, но, поразмыслив минуту, сообщила ей свои хотелки. Чтобы отказ был не с моей стороны, потому как ни минуты не сомневалась, что в Москве, когда прочитают то, что я надиктовала, в лучшем случае решат, что Бурундуковая сбрендила, и откажутся от своей задумки.

Но Наташа выслушала меня с серьёзным выражением лица. Записала на листах все сто двадцать пунктов с небольшим и пообещала, что для начала какая-то часть будет выполнена. Мне даже пришло в голову, что нужно было попросить самолёт в личное пользование, чтобы уж точно отстали от меня.

Во всяком случае, я отбила себе время до конца августа, раз уж раньше, в принципе, была не нужна, и настояла на том, что мне нужно вернуться в Кишинёв. Я хоть записку оставила дома на столе, что нахожусь на слёте, и мама, разумеется, получила бы подтверждение от родителей Люси, но не простившись умотать в Москву — это точно не про меня.

Поэтому из больницы уехала на слёт одна, помахав ручкой Наташе из окна автобуса.

В лагере даже во сколько я приеду, всем было известно. Обступили со всех сторон и интересовались состоянием. Сдуру сказала, что всё отлично, и на меня по очереди стали вешаться все девчонки, да и некоторые ребята. Даже Викторс горячо потряс мою руку и чмокнул один раз в щёку. А потом с гордостью заявил, что он честно покаялся перед всем честным людом на построении о своём неблаговидном поступке.

Люся потом доложила, что за это его ещё больше стали уважать, а многие завидовали, что он проиграл самой Бурундуковой. Той самой, которая чуть ли не гроссмейстер.

А Каренин, гад, два раза. Пока меня не было, ошивался в лагере, а когда приехала, опять отсутствовал. Правда, мне сразу доложили, что он будет после восьми вечера, ну так это ещё четыре часа терпеть нужно было.

Хоть полковник «понимашь» оказался на месте. Растолкал всех своим могучим животом и по-брежневски отчмокал. Сигаретами от него не пахло, был трезвый и бровями в глаза не лез, так что мне понравилось.

Люся от меня вообще не отходила. То плакала, то смеялась и старалась держать за руку, словно я, как фея, могла внезапно растаять в воздухе.

И что было приятно: в рюкзак мой никто не залез за эти дни и до наград не добрался, а то, вероятно, меня бы точно качать начали. И так поступило пару раз подобное предложение. Едва отбрыкалась, заявив, что этого делать точно нельзя. Врачи не рекомендовали.

Форма на мне была опять новенькая, Наталья Валерьевна расстаралась. Хотела в магазине готовой одежды что-нибудь приобрести, но я сразу отнекалась от такой радости и предложила раздобыть военную форму и нитки, что она и сделала. Ну, а мои многострадальные туфельки с новым каблуком в этот раз обошлись лёгким испугом.

А иначе так и стояла бы в какой-нибудь облезлой одежде, так как меня даже в душ не хотели отпускать. Тем более я сорвала послеобеденные плановые соревнования.

Как мне сказали, учитывая, что до конца слёта осталась всего лишь неделя, практически все виды спорта плавно перетекли в полуфинальное состояние.

Только после объявления об ужине по громкоговорителю мне удалось забраться под холодную струю воды и смыть с себя остатки больничных запахов и дорожную пыль. Ещё раз порадовалась, что ещё в там избавилась от критических дней и чувствовала себя вполне сносно.

До кухни добралась, когда все почти закончили есть, но никто из нашего отряда из чувства солидарности с места не сдвинулся, пока и я не поела. Даже Гольдман перестала поглядывать на меня надменно. Вернее, она думала, что смотрит так. А я её не просвещала, что для начала ей ростом нужно до меня дорасти, а уж потом потренироваться перед зеркалом.

Каренина почувствовала. Лежала в тот момент на койке.

Упоротые комсомольцы ещё желали со мной поболтать, но я сослалась на дикую усталость и спряталась в палатке.

Не совсем удалось освободиться от назойливых вопросов, так как девчонки расселись кружком и под монотонное бормотание Люси, которая что-то рассказывала мне о слёте, продолжали интересоваться, какого это — лежать на гранате. И правда ли, что передо мной за эти несколько секунд промелькнула вся моя жизнь. Мол, все писатели пишут так.

Может, и мелькает у кого, но мне ни разу не пришло в голову в последние секунды пытаться переосмыслить прожитые годы. Ерунда какая-то, тут и дня не хватит, а уж несколько секунд — это вообще ни о чём.

Лежала с закрытыми глазами и вдруг почувствовала, что Каренин в лагере. В две секунды подскочила и вылетела на улицу. Пробка от шампанского отдыхает — и увидела его.

Хотелось кинуться навстречу, броситься ему на шею, но по какой-то причине замерла на месте, к тому же все девчонки высыпали вслед за мной на улицу, и не хотелось компрометировать уже майора. Командир батальона и с девчонкой, которая обвила его талию ногами. С капитаном всё же было легче, а майор — серьёзное звание.

Он тоже не побежал навстречу. Шёл словно на прогулке, спокойным размеренным шагом, никуда не торопясь, может, и это остановило меня. И лицо совершенно не влюблённого человека, а прям какая-то бука.

Но едва он приблизился, как наши руки потянулись друг к другу. Он сжал крепко мои ладони, и лицо его немножко разгладилось, а то уже хотелось сказать, чтобы не морщил свой чугунный лоб.

— Ева, — проговорил он негромко, вглядываясь в моё лицо, словно силясь поверить, что перед ним не привидение, а вполне себе осязаемая особь из плоти и крови.

— Женя, — так же тихо прошептала я, чувствуя, что меня захлёстывают чувства и начинаю тонуть в его чёрных глазах. Как в огромный омут затягивало.

— Ева, — снова сказал он, продолжая всматриваться в моё лицо, будто пытаясь отыскать знакомые черты.

Так и не поняла: поверил, что я ещё тёплая и разговариваю, или нет.

— Женя, — ответила я, завороженно разглядывая его аккуратно подбритые виски, на которых появились белёсые волосы.

Седые? Ведь не было их, когда мы последний раз были вместе. Я бы обязательно заметила.

Захотелось стянуть фуражку с его головы и убедиться, что их всего несколько, а не весь ежик внезапно побелел.

Не получилось. Он ещё сильнее сжал мои ладони и ещё тише проговорил:

— Ева.

И какого чёрта? Стояли как два пионера, держась за ручки. Мог бы уже завести за палатку подальше от посторонних глаз и объяснить, как соскучился, без слов — одними губами. У меня и вырез на гимнастёрке получился замечательным, зарылся бы туда лицом, чтобы у меня сердце от возбуждения плясать начало.

А то я пока на автобусе ехала, было такое впечатление, что все мужики только об этом и мечтали. У некоторых даже косоглазие началось, а Каренин вообще туда не заглядывал. Только лицо рассматривал. Любимый жених, называется.

И что делать?

Попробовала сказать томным сексуальным голосом:

— Женя.

Как выдохнула — и вроде получилось. Примерно как во время оргазма. Бедняга майор даже вздрогнул, но глаз от моего лица не оторвал, а я ведь и вздохнула после, так чтобы грудь приподнялась и стала ещё соблазнительней. Даже музыка в голове заиграла. Лёгкая, невесомая. Саксофон.

— Ты хоть понимаешь, идиотка, что ты сделала?

Мне показалось, что в инструмент музыканта попала нечто такое, отчего он заскрежетал, и музыка в голове оборвалась.

— А если бы тебя разорвало? Ты головой думать научишься или нет?

— Да ты сам дурак полоумный, — я с силой выдернула ладони из его рук, — если бы граната не оказалась бракованной, мы бы по-любому с тобой сейчас не разговаривали, и совершенно не важно, легла бы я на неё или нет. Придурок. Сам научись извилинами шевелить.

Я развернулась и, прошмыгнув мимо ошарашенных девчонок, нырнула в палатку.

Вот и замечательно, вот и поговорили. Встретил жених свою невесту. Увалень толстокожий. Балбес, страшила, железный дровосек.

Вспомнила ещё Винни-Пуха: у него тоже вместо мозгов были опилки, но это прозвище решила не добавлять. Винни-Пух мне нравился. Милый косолапый медвежонок!

Зараза недоношенная. Я, можно сказать, вся извелась в ожидании хвалебной оды, а он меня идиоткой назвал.

— Сам такой, — крикнула я, повалившись на койку, — мурло.

Люся примчалась как ошпаренная и, плюхнувшись рядом, уставилась на меня.

— Что? — рявкнула я на неё.

— А зачем ты так на него? — шёпотом спросила подружка. — Он же тебя любит. Это сразу видно.

Эксперт по любовным интрижкам нашлась.

— Ага, любит, как собака палку, — возмутилась я, а потом, вспомнив, как он меня назвал, когда я в клетке торт поедала, добавила: — Он сказал, что я глиста худющая.

— Когда? — удивилась Люся. — Я этого не слышала.

— Было дело, — сказала я, понизив голос. — Бурёнку ему подавай, пошёл он…

— Но ты сама говорила, что он тебя любит, и ты его, — прошептала Люся.

Девчонки поползли в палатку, и я тоже понизила голос.

— Мало ли что я говорила. Как такого любить можно? Я ещё и идиотка.

— Он просто переволновался за тебя, — не унималась Люся. — Ты просто не видела, что здесь творилось, когда граната взорвалась. Он так кричал и ругался по рации и требовал вертолёт, чтобы был через десять минут. А если не будет, он такое обещал!

— И что? — поинтересовалась я. — Был через десять минут?

Люся отрицательно помотала головой.

— Но очень быстро, может, через двадцать. И сразу с врачом. Медсестра слёта только успела тебе укол сделать противошоковый и забинтовать, потому что ты вся в крови была. Мы тут все ревели. Ужас какой был.

— Ага, противошоковый, — возмутилась я. — Эта дура влепила мне снотворное, двойную дозу. Я два дня галюники ловила и проснуться не могла. Да ещё вместо доктора циклоп обдолбанный. Всё время хотел, чтобы я язык высунула, и ложкой пытался мне в рот залезть.

— Что ты ловила? — переспросила Люся.

— Галлюцинации. Знаешь, что это такое?

Люся кивнула.

Вокруг нас стали пристраиваться девчонки, и я отмахнулась.

— Правду тебе говорю, — сказала Люся. — Мы все ревели и переживали. Не только девочки из нашего отряда, весь лагерь.

— И она тоже? — я кивнула на Гольдман. — Вот уж не поверю.

— Ещё как, — подтвердила Яна, и остальные девчонки интенсивно закивали.

Надо же. Гольдман вдруг за меня переживать начала, с какой стати? Последний червонец не пожалела бы, лишь бы глянуть одним глазком, как они все тут рыдали навзрыд.

— А этот, — я кивком указала на выход палатки.

— Что этот? — спросила Люся.

— Не ревел со всеми?

— Евгений Александрович? — удивлённо переспросила Инга.

— Александрович? — кажется, я даже брови нахмурила. Отчество Каренина до сих пор не удосужилась узнать. Ёжкин кот. На душе кошки заскребли.

— Ну да, — подтвердила Инга. — Евгений Александрович.

— Ну и как он?

— Нет. Он не плакал, — сказала Марина Гольдман. — Но он за тебя очень сильно переживал, а ещё больше переживал, что не может сесть в вертолёт вместе с тобой. А потом на прапорщика Бубликова так кричал, просто ужас какой-то. А вообще все кричали. Нам страшно было, — призналась она. — Никто ведь не знал, что граната бракованная в тот момент. А когда она под тобой взорвалась, все кричать начали. И ты вся в крови.

— А теперь вместо Бубликова какой-то упырь неразговорчивый и лицо страшное, — сказала Инга. — И гранаты уже кидать не будем, их увезли.

— Ещё двое приезжали, — вспомнила Люся. — Такие крепкие дядечки, и всех, кто рядом находился, расспрашивали, что произошло. Целый день здесь были, а на том месте землю лопатами копали и в мешки собирали зачем-то.

Совсем вылетело из головы. Жене наверняка влетело по полной, а ещё я его так. Повела себя как малолетка обдолбанная. Лишь бы мозги Бурундуковая преобладать не начали.

Я потёрла лоб и полезла в рюкзак за кофе и туркой. Наташа принесла мне молотый в больницу, но в нём было больше робусты, чем арабики, и я не больше двух раз в день трескала. Совсем не тот вкус.

— Ты куда? — спросила Люся, а, увидев в руках турку, добавила: — На кухню?

— Ага, — подтвердила я и потопала на выход.

На самом деле подумала: может быть, удастся пересечься с Карениным и помириться. А то глупо вышло. Но и он хорош. Зачем на гранату легла? А если бы она без брака оказалась? Тогда что? Куча пацанов и девчонок вокруг, а Бубликов ложиться на неё точно не собирался.

Баллон с горелкой обнаружила на своём месте. Если бы Бубликова Женя никуда не угнал, дулю я бы нашла. Хотя можно было бы и на электрической плите сварить, да и Софья Александровна вряд ли отказала. Но на огне кофе гораздо вкуснее. Может, это только мне так казалось, я не знала.

С улицы скамейку убрали, поэтому я заглянула в палатку. Поварихи не было, и свет тускло горел, создавая полумрак. Я уселась на один стул, ноги закинула на другой и, облокотившись на стол, сделала глоток. Ещё не успела отнять чашку от губ, когда сзади раздались шаги.

— Вот ты где, — сказал Каренин и, подойдя ближе, сел на соседний стул. — Я к вам в палатку заходил, и девочки сказали, что ты пошла кофе пить, — добавил он, словно оправдываясь.

Я опустила ноги, поднялась и уселась верхом ему на колени. Женя было дёрнулся, но я, обхватив его за шею, тихо прошипела:

— Сидеть. Куда собрался?

— Ева.

— Никого нет, — ответила я. — Или ты с идиоткой не хочешь иметь дела? Так ты так и скажи. Я понятливая.

— Я не то имел в виду, — принялся он оправдываться.

— А «тощая глиста»? Это что ты имел в виду? — строго спросила я.

— Я? — Его голос был вполне искренним.

Он даже не помнил этого момента!

— Когда я в клетке, куда ты меня засунул, торт ела.

— Подожди, подожди, — заёрзал он на стуле. — Ты не забыла, что в тот момент я был уверен, что ты английская шпионка?

— Ну и что. Значит, ты меня так оценил?

— Ева, я в тот момент на тебя смотрел как на врага. Это разные вещи.

— Разные, — хихикнула я. — И какие?

Я наклонилась вперёд, и наши губы соприкоснулись, а в следующее мгновение мы, словно две бойцовские собаки, сорвавшись с цепи, вцепились друг в друга. Я перехватила его лицо ладонями и жадно впитывала каждое мгновение. Его руки обвились вокруг моей талии, притягивая ещё ближе, словно пытаясь стереть последние миллиметры пространства между нами. Каждый вдох становился короче, наполненный его запахом, смешанным с ароматом ночи. Мир сузился до этого момента, до этого огня, что разгорался внутри, поглощая все мысли, оставляя лишь чистое, первобытное желание. Я чувствовала, как дрожат его пальцы, сжимающиеся на моей спине, и это дрожание отзывалось во мне волной жара. Время остановилось, а реальность растворилась в этом вихре ощущений, где каждый поцелуй был обещанием, а каждое прикосновение — клятвой.

Я с силой перехватила его руки и опустила себе на бёдра, застонав от горячего прикосновения, и потянула их выше, ещё выше… А в следующее мгновение взлетела в воздух, плюхнувшись попой на стол и едва удержавшись на нём.

Каренин стоял чуть ли не в стойке «смирно» в метре от стола и, смотрел мне за спину. И самое неприятное — в палатке горел яркий свет. А потом до меня донёсся голос Софьи Александровны:

— А я подумала, что за шум. Вчера собака бродячая пролезла, представляете, думала опять. А это вы, товарищ командир, здесь, оказывается, кофе пьёте.

— Пьём, — закивал Каренин.

Я оглянулась, и повариха узнала меня.

— Ева! — Она всплеснула руками. — Батюшки, с тобой всё в порядке, ты уже вернулась!

И она, сжав руки у груди, с умилением уставилась на меня.