— Так! — и я утром обратил внимание на то, что стоило углядеть ещё с вечера, — Тимофеич! Компьютер где?

— Так ведь, — развёл руками вынырнувший снова непонятно откуда старшина, и когда я научусь его чувствовать, — Никанор унёс! В подвал! И компьютер, и клавиатуру с мышкой, и принтер, и ту штуку с антеннкой, в которой интернет сидит! И меня заставил ещё удлинитель ему на третьей линии украсть, ты уж купи его, княже, а тот вернуть надо бы!

— Вот ведь, — и я, поморщившись, оглядел пустой стол, — сучок! А он сказал хоть что-нибудь при этом? Ну, в своё оправдание?

— Да, — подтвердил Тимофеич, — просил передать, что им надо, а тебе и телефона хватит!

— Ну, ладно, — в больших сомнениях оглядел стол я ещё раз, хорошо хоть, планшет не утащил, — ну, может быть.

Чёрт его знает, скорее всего, и правда комп им необходим, учёба дело такое, пусть пользуется, лишь бы на пользу было. После этих мыслей я повеселел, и умылся, и сделал зарядку, а вот завтракать не стал, но зато снова сделал себе большую кружку чая с лимоном и без сахара.

— Да Тимофеич, блин! — я стоял на крыльце и смотрел в открытую дверь подсобки, — где кладочной смеси мешок? Кирпичей почему не хватает? И дверь почему открыта? Да что тут вообще происходит, можешь мне сказать?

— Так ведь дом! — и снова вынырнувший непонятно откуда старшина развёл руками, — он ведь у нас сам себя чинить уже может! Стёкла, понятно дело, он себе не вырастит и не вставит, но вот крепости набрать, уставшие кирпичи поменять — это он запросто! А ты что, не чуешь ничего, что ли?

— Чую, — хмуро буркнул я, устыдившись, — извини… те. М-да… Просто не сообразил я после компьютера-то, думал, снова утащил кто, на Никанора похожий. И ты спроси у него, спроси, Тимофеич, может, ему что-то конкретное надо, так я куплю и привезу, всё лучше будет, чем вот так таскать, это ж у меня для печей предназначено!

— Цемента надо! — тут же огорошил меня Тимофеич, — самого лучшего, мешка два! Песка ещё, но это мы сами, натаскаем с пляжу сегодня же, ты не переживай. Краски белой, масляной и водной, шпатлёвки по дереву и по бетону, клею Пэ-Вэ-А! Что, бывает такой, да? От воды изоляции и ещё праймеру какого-то ведро большое, но самого лучшего тоже, чтобы с грибком мог бороться! Труб пластиковых, капает же где-то, проводов медных, сечением побольше, дерева твёрдого, а ещё…

— Давай списком, — остановил я его, вздыхая против своей воли. Не, так-то хорошо, когда самому ничего делать не надо, но и на стройматериалы лишних денег тоже нет, — вот за печку заплатят, сразу же куплю, привезу, и пусть чинится, а пока попроси его остановиться.

— Тогда цемента хотя бы! — застыл на пару мгновений и сразу же отмер Тимофеич, — а песку с водой мы добудем! Дому бы крепости набрать перед зимой и только, не больше, потому что интерьер — это уж ты сам!

— Хорошо, — кивнул я, — цемент — это можно. Постараюсь сегодня же и привезти, так и передай. А пока падай рядом — чаю попьём, тебе налить, кстати?

— Нет, — отозвался Тимофеич, присаживаясь рядом со мной на ступеньки, — не употребляю, к моему величайшему сожалению. Чего-чего другого, и к тому же не раньше, чем через месяц, но спасибо за предложение! Мне молочка бы парного, да сухарик ржаной, вот и всё, что мне нужно!

— Ну и зря, — пожал плечами я, запоминая сказанное, — чай — вещь. Может, привыкнешь ещё, Никанора-то ведь тоже не от молока все эти тридцать лет колбасило, распробовал же где-то.

— Б-р-р-р, — и Тимофеича передёрнуло, — чур меня, чур!

— Ладно, — улыбнулся я, глядя на этого убеждённого трезвенника, — поживём-увидим! Но вообще странно день сегодня начался — то одно пропало, то другое упёрли, вы меня хоть предупреждайте перед тем, как брать что-нибудь, хорошо? А то ощущения, честно скажу, не самые приятные. Получается, что вы мне одной рукой — князь, князь, а второй даже спрашивать не хотите.

— Так то ж не я! — горячо возразил мне Тимофеич, — один себя хозяином дома мнит, второй и есть сам дом, ну вот как с ними сладить? Но виноваты, да, ты уж не серчай, княже.

— Проехали! — махнул я рукой, старшина и в самом деле тут ни при чём, и с моей стороны будет по меньшей мере странно именно ему претензии высказывать, хочешь — наклонись к подвальному окну да и высказывай себе, и выслушивай ответное, но пока неохота что-то. И день хороший, и вроде для дела всё, ну как тут сердиться, ладно, чёрт с ними со всеми. — А у тебя как дела? Ну, в посёлке, я имею в виду.

— Хороши наши дела, — Тимофеич хоть и был на диво осторожен в словах, но тут прибедняться не стал. — Жизнь идёт, княже, всё своим чередом! Разве что уже через неделю-две придётся оборону посёлка крепить, супротив лесных-то, ну да теперь, с Амбой-то, куда с добром будем!

— И вот снова! — я укоризненно посмотрел на недоумевающего старшину, — что за лесные, зачем от них оборона нужна и, самое главное, почему я об этом ничего не знаю?

— Да-а, не бери в голову, — попытался успокоить меня Тимофеич, — каждый год одно и то же! Чуть холодать начинает, чуть от Амура стылым повеет, так нечисть лесная, мелкая, злобная и бестолковая, сюда прётся прямо-таки стадами! Ну, как пауки с многоножками по осени в тёплый дом лезут, вот и тут то же самое! Хорошие-то спать ложатся, до весны, а вот кому кровь живая нужна, те так не могут. Ну, кроме разве что самых больших и злобных, которые вот хотя бы свинью дикую догнать могут, тем в зимней тайге даже лучше. Мрак, холод лютый, а если ещё и ветер стылый воет — для них это прямо рай!

— И как же вы от них обороняетесь? — мне стало интересно, тем более что нечисти тут и своей хватает, нам чужая не нужна.

— А когда как! — и Тимофеич воинственно пристукнул кулачком по ступеньке, — иногда и колотим даже! Котов на них напущаем! А теперь Амбу будем! Ух, и полетят же клочки по закоулочкам!

— Может, какой-то другой способ есть? — спросил я, глядя на предвкушающего драку старшину, — ну, превентивный! Это ж вроде как теперь мои магические владения тоже, чего же вы их без меня защищать собрались?

— Конечно, есть! — уверил меня Тимофеич, — есть такой способ, да не один! И мы потом что-то обязательно да сделаем, но, ты уж прости меня, княже, это как раз такой случай, когда без Никанора ну никак. И сложно, и опыт нужен, и понимание, мы сейчас с тобой напортачим только. А брать тебя вместе с нами гнусь мелкую гонять — ты уж прости меня снова, но это тебе не по чину будет, мы и сами справимся, тем более с Амбой! Ты уж не лишай нас веселья, да и сплачивает это народы сии мелкие, так-то они скандальные, но не когда плечом к плечу встать нужно, а тут такой случай! Так что не убивай мне воспитательный процесс!

— Ну… — в чём-то я был с Тимофеичем согласен, — наверное.

— Вот выйдет Никанор, — вслух размечтался старшина, — очертим рубежи, межевых знаков понавешаем, да таких, чтобы пропустить никак было нельзя! Чтобы все их видели! Потом ещё прихватим лишнего обязательно, раньше это называлось — под помидоры, ныне же — создать буферную зону, но, как ни назови, без неё не обойтись тоже! А потом вы с ним колданёте так, что сотворится здесь, внутри, оазис тепла и света! Во границах огненных! Вот тогда и настанет благодать настоящая!

— Хорошо бы, — согласился я, добивая чай залпом, — ладно, на работу пора, и так обнаглел, раньше девяти из дому уже не выхожу.

— Ну, тебе ж не сено косить и не на рыбалку, — резонно заметил мне Тимофеич, — людям тоже время дать на проснуться надо, так что девять — оно и нормально, оно, я тебе так скажу, в самый раз даже.

На это я лишь пожал плечами и пошёл собираться, тем более что сегодня много везти мне уже было не надо, вчера основняк перевёз, теперь только по мелочи.

Я вышел на дорогу, поставил дом на охрану и поволок тачку вниз по линии, отчётливо ощутив, что сегодня, вроде бы, понедельник. Да нет, точно понедельник, вчера ж воскресенье было, а почему это чувствуется — так ведь жизни на дачах резко меньше стало.

Добрая половина населения уже умотала в город, по делам и на работу, а вторая половина просыпаться не торопилась, справедливо рассудив, что спешить им некуда.

Посёлок замер даже там, на первых линиях, чего уж говорить про наши, тут вообще как будто вымерло всё, и я топал по пустой дороге в полной тишине да полном безветрии и слышал только собственные шаги. Даже на главной улице, пронизывающей все линии, как кривая стрела, даже там никого не было, и я свернул на пятнадцатую, к дому Алёны, так никем и не замеченный.

И в калитку, что самое странное, потарабаниться мне пришлось, и открыл мне заспанный дядя Митя, оттащив в будку заспанную же собаку.

— А Алёна уехала, — с порога обрадовал он меня, — утром ещё, на первом автобусе! Ей вчера вечером, да ночью уже почти, с работы позвонили и вызвали, что-то там у них не клеится, значит. И бабуля тоже, но она по больницам, тут всё как обычно.

— М-да? — и я почему-то резко расстроился, и настроение ухнуло куда-то вниз, странно, не ожидал от себя такого. — Ну, что же делать. А приедет когда?

— Вечером, наверное, — пожал плечами дядя Митя, — часам к восьми-девяти, а то и к десяти, ехать-то из города долго. Но она со вчера наготовила нам с тобой, ты скажи, когда обед, а я достану.

— Ладно, — сказал я, загоняя тачку под навес, — и что она, каждый день так?

— Когда как, — начал уточнять мужик, — когда работы много, то может и в городе остаться, у родни заночевать, но это редко, раз-другой в неделю, обычно же да, мотается туда-сюда, но здесь многие так. И она позвонить тебе хотела, но ты ж своего телефона ей не дал!

— Записывай, — и я продиктовал дядя Мите свой новый номер, лучше поздно, чем никогда, но это я пролетел, да, — вдруг что!

— Записал, — уверил он меня и отправился во двор, по делам, а я остался в пустом доме один. И можно было спокойно приниматься за работу, но стало как-то не по себе, что ли, особенно мешала тишина, в которой каждый мой шорох становился неестественно громким, и потому мне пришлось заставить себя шевелиться, и я даже включил чужое радио на кухне, что висело на стене у холодильника, лишь бы только вырваться из этого тягучего, неприятного состояния.

Радио с ходу начало меня радовать новостями о том, что всё идёт хорошо, и скоро будет ещё лучше, но, слава богу, это был уже конец выпуска, и пошла бодрая музыка, не пришлось даже переключать.

— Я готов! — тут же отрапортовал Минька, стоило только лишь мне нырнуть под запылённый полиэтиленовый полог, — что сегодня делать будем?

— То же самое, — улыбнулся я ему, поздоровавшись сначала, — хотя… Скажи мне, друг, ты швы расшивать умеешь?

— Покажи! — потребовал он, и я показал.

— Теперь умею! — на этих словах я с облегчением выдохнул, ведь работа по извлечению минимум трети от содержимого всех швов была нудной донельзя и требовала сугубой тщательности, а ещё пыли и грязи при этом образовывалось такое количество, что утонуть можно, а ещё добавьте сюда постоянный скрежет металла по кирпичу и по застывшему раствору, бр-р-р, в общем, спасибо тебе, Минька, что ты есть.

И я проникся деятельной радостью домового, и ударился в работу, загнав поглубже в себя эту непонятную маету, и вскоре мне даже полегчало, да и как не полегчать, когда работа спорилась, когда мы довольно перемигивались с Минькой, радуясь темпам, а ещё больше тому, что всё у нас получается, и получается так, что лучше не придумаешь.

Печь оживала под моими руками, Минькины швы блестели чистотой, у него ведь там даже пыли не было, в общем, выходила у нас по-настоящему мастерская работа, и я почувствовал большое сожаление даже, когда часа через четыре наконец-то устало присел на табуретку, поняв, что на сегодня, пожалуй, всё.

— Шабаш! — махнул я рукой удивлённо посмотревшему на меня домовому, он только-только разогнался и сумел вычистить чуть ли не половину поверхности печи, — давай за уборку, остальное завтра уже.

— Да я потихоньку! — уверил меня Минька, до того ему эта нудная работа понравилась.

— Нет, — обломал его я, — дядю Митю с ума свести хочешь? Скрежетом своим непонятным?

— Ну-у-у, — загудел было недовольно домовой, но потом тут же сдался, — нет, не хочу! Хорошие хозяева у меня! И оттого многие из наших мне завидуют!

— Ну вот видишь, — уцепился за эти слова его я, — таких хозяев поберечь надо, пусть даже дядя Митя сегодня дома и один!

— Один, да, — непонятно почему вздохнул Минька а потом в лоб, без перехода, вывалил мне: — а хозяйка этой ночью плакала! А той улыбалась!

— Какая из них? — спросил я, заранее надеясь на другой ответ.

— Так молодая! — чуда не произошло, — старая-то много спокойнее будет! Даже когда плохо было, лежит себе тихонько, сопит в две дырочки, и всё!

— А из-за чего? — спросил я, хотя ему-то откуда знать.

— А позвонили! — тем не менее выдал мне кусочек информации Минька, — стряслось там что-то, в городе-то. Но что именно — не понял я, не гневайся, княже, уж больно слов там много было непонятных.

— Перестань, — озадаченно попросил я его, — не гневайся, надо же, ты тут вообще не при делах. Да и подслушивать за своими не совсем хорошо, это за врагами можно, так что…

— Вот и ладушки! — обрадовался Минька, — за врагами буду! А ежели именно они звонить будут? Как понять? И что тогда делать?

— У Тимофеича спроси, — перевёл стрелки я, — он опытный, он в ваших делах больше понимает, но вообще держи ухо востро, неладно что-то тут у вас.

— Понял! — уверил меня Минька, — буду! А сейчас что?

— А сейчас давай сворачиваться, — поглядел на часы я, — время два, как раз обед.

И я, собрав инструмент и оставив всю мелочь на домового, пошёл умываться во двор. С одной стороны, и слава богу, что никого не было, лишь дядя Митя возился в огороде, поэтому мне удалось свободно умыться до пояса, не отвлекаясь ни на что, зато вот на обеде кусок в горло не лез.

— Я звонил, — выставляя на стол подогретое, озабоченно и немного виновато сказал мне мужик, — так трубку не берут, что одна, что вторая. Но это нормально, днём-то, ведь у Алёны работа, у бабули процедуры, вечером дозвонюсь.

— Ну, — пожал я плечами, показывая, что мне-то, собственно, по идее, всё это должно быть ещё мало интересно, но и уточнять я это не стал, лишь выдал неопределённое: — ладно.

— Но я тебе, если что, звякну вечерком, — не повёлся на мой независимый вид дядя Митя, — и ты ешь давай, ешь, вон же сколько всего, Алёна вечером обидеться может, да и жалко же!

И я перестал стесняться, и набрал на тарелку ещё, вчерашняя картошка была мягкая и свежая, котлеты тоже норм, да и что им сделается, а ещё был салат, и были крепкие соленья, и грибы двух видов, и чай с кренделями да вареньем, в общем, грех жаловаться.

Но и наедаться до плотного я тоже не стал, во-первых, некому сегодня было смотреть на меня широко распахнутыми глазами и загадочно улыбаться при этом, подперев голову одной рукой, вторую же положив на стол, под грудь, а во-вторых, я сегодня был твёрдо намерен привезти домой на тачке два мешка цемента, ведь обещал же.

* * *

Был уже вечер, совсем тихий и совсем спокойный, и начинало понемногу темнеть, а я сидел на крыльце, пил потихоньку чай с жимолостью, смотрел на огни посёлка, слушал его слабые, приглушённые звуки и не знал, чем себя занять.

Нет, так-то дел по дому было много, и во дворе тоже, но душа сегодня почему-то ко всему этому не лежала, да ещё и не было же рядом никого, чтобы перекинуться хоть словом, чтобы сбросить эту непонятную, тревожную маету, те двое сидели в подвале, и не доносилось оттуда ни единого звука, спят, наверное, потеряв ощущение времени от слишком самоуверенно и лихо опрокинутой на них бездны премудрости, Тимофеич тоже бегал где-то по линиям, раздавая ценные указания, а вот Амба просто дрых, и просыпаться не собирался, так что компанию составить мне было некому.

Можно, конечно, пройтись по соседям, что к одной, что ко второй, поинтересоваться делами, и они рады будут, это точно, но не хотелось тоже, в другой раз пойду, сегодня не до этого, ведь сегодня, и я сумел признаться в этом самому себе, я ждал звонка.

Ждать и догонять — хуже, как говорится, ничего на свете нет, а потому я решился и, поставив на ступеньку кружку с чаем, потащил из кармана телефон, чтобы самому позвонить дяде Мите, ведь сколько можно сидеть тут тупнем, но, стоило только мне это сделать, как аппарат ожил и засветился, и я мазнул пальцем по зелёному слайдеру, даже не успев посмотреть на экран и понять, кто это, собственно, мне звонит.

— Ваше сиятельство! — голос в трубке был радостен и нахален, — позвольте, как говорится, засвидетельствовать моё к вам почтение! А ещё отчаянно желаю сделать это лично, вот только адрес, адрес уточнить бы! Посёлок я знаю, но вот где вас там искать, среди всех этих несомненных пейзанских красот, это мне как раз неизвестно!

— А, это ты, — узнал я его и удивился, — восемнадцатая линия, справа от дороги, между двенадцатым и пятнадцатым участком, точнее не скажу, сам не знаю, но ты не ошибёшься, я там один. И ты чего так быстро — случилось что?

— Да что со мной может случиться! — радостно уверил меня Коннор, — просто я очень люблю приносить радость людям и совсем не люблю откладывать это на потом! Уж если сегодня — так сегодня! Ждать и тянуть, ваше сиятельство, в таких делах не стоит, ведь можно же просто не успеть! А я к вам именно что с радостью!

— Ну, хорошо, — и у меня немного отлегло от сердца, — тогда я свет на дворе включу и ворота открою, чтобы не проскочить тебе, так что давай, отбой.

— Отбой, ваше сиятельство! — отозвался Коннор, — лечу к вам на всех парах, но аккуратно, вы не думайте! Очень и очень аккуратно, ни одной ямки на пути не собрал, ни единого камешка!

— Хорошо, — и я выключил телефон, мысленно отложив звонок дяде Мите на неопределённый срок, ну, или сам позвонит, в конце концов, обещал же, да пошёл открывать ворота.

Я остался стоять на дороге, не став заходить в дом, и уже минут через пять меня ослепила фарами поднимающаяся по дороге машина, и я махнул ей рукой, указывая направление, и посторонился, пропуская её в ворота, и уже там с удивлением увидел, что это моя собственная машина, тот самый старенький мой универсал, но производил он сейчас такое впечатление, что покажи мне его кто сегодня на дороге — не узнал бы ни за что.

Пару лет назад видел я нечто подобное на одной заправке километрах в пятидесяти от города, разве что в другую сторону, и была то «Тойота» семидесятых годов, длинный седан представительского класса, и выглядела она абсолютно новой, как с только что с конвейера, и от этого на заправке той воцарилось странное ощущение безвременья, то ли она к нам прыгнула из прошлого, то ли я туда провалился, но впечатления были самые убойные, хоть и очень странные.

Вот и сейчас я испытал что-то такое, хотя, конечно, кому другому покажется глупым сравнивать развозной универсал с представительским седаном, но не мне, ведь это была моя машина, и была она мне дороже всех остальных.

— Что? — автомобиль меж тем лихо остановился у крыльца, развернувшись на девяносто градусов по крутой дуге, и оттуда выпрыгнул очень довольный жизнью Коннор. — А? Как вам, как вам, ваше сиятельство? Ну же, не томите, не сдерживайте себя! По глазам вижу, всё вижу, но издайте уже хоть какой-то звук!

— А… — и я запнулся, не зная, что и сказать, да и не до этого мне было, — э…

— Понимаю! — прижал руку к груди Коннор, приближаясь ко мне, — понимаю! Характер нордический, твёрдый! Скакать, как обезьяна и орать: «Омайгад!» вы не будете в принципе! Но слеза, хотя бы одна скупая слеза, хотя бы один проникновенный, всё объясняющий взгляд мне в награду — где это всё?

— Подожди, — прервал я эту клоунаду, — дай…

— Насмотреться! — снова радостно, лихо и нахально перебил меня Коннор, — ну конечно, ну нельзя же становиться между человеком и его счастьем! Смотрите, смотрите, ваше сиятельство, наслаждайтесь, а пока держите вот! — и он всунул мне в руки какую-то папку, — тут некоторые документы, сим-карты и просто карты, ну и так, кое-что по мелочи, в порядке личной инициативы, и двойной комплект ключей, конечно же!

— Да-а-а! — я принял от него папку, не отрывая взгляда от машины, и пошёл по кругу, не приближаясь, а Коннор засеменил за мной следом, и рот у него не затыкался:

— Шины — абсолютное новьё, обратите внимание! Из самой Японии! А надпись-то, а надпись! И диски — кованы-шлифованы, крашены да лакированы! Как вам такое, а?

— Впечатляет, — признался я, рассматривая большие, ярко-белые в темноте буквы на боковине шины, и складывались они в название одного японского города, и шла ещё вся эта красота примерно по трети длины окружности колеса, и бросалась она глаза очень даже издалека.

— А кузов? — продолжил меня долбать Коннор, — а качество покраски? А зазоры? И подождите открывать капот, ваше сиятельство, не обделяйте своим вниманием салон! Ах, что за салон, это же свадьбы возить можно, такой это салон! В выставках участвовать! И уверенно побеждать! И двигатель — вижу, вам не терпится, двигатель-то каков! И коробка! И ходовка! И коса с мозгами — всё же любовно перебрано, и многократно проверено, и усилено магией!

— Да-а-а… — снова протянул я, не в силах подобрать слова, ведь это было настоящее чудо и с благодарным восхищением глянул на него, — честно признаюсь, Коннор, на такое я даже в мечтах не рассчитывал.

— Конечно, — польщённо улыбнулся тот и перешёл к главному, — конечно, ваше сиятельство, но ведь некоторые, нищие духом и откровенные плебеи жизни, те могут, захлёбываясь от зависти, сказать, что не стоит вваливать в машину больше, чем она стоит, тем более в два, три, четыре раза! Но мы-то с вами, ваше сиятельство, мы с вами ценим вещи не за то количество денег, за которое их можно продать, нет, мы с вами не такие! Мы ценим их прежде всего за те эмоции и ощущения, что они нам несут! Легко купить новое, особенно сейчас, в эпоху кредитного беспредела, от которого даже у меня, финансиста с некоторым, скажем так, стажем, волосы дыбом встают, а вот ты попробуй отнестись к вещи так, как к ним относились в былые времена, ты попробуй передать её по наследству, и не как хлам, но как бесценный раритет! Чтобы внук ваш радовался, гордился и хранил для собственного внука! Ведь помню, ваше сиятельство, и хорошо помню, что не более века назад можно было смертельно оскорбить аристократа простым вопросом: где именно вы такую хорошую мебель покупали? И обида такая смывалась только кро…

— Сколько? — прервал я не собиравшегося затыкаться Коннора.

— Что? — и он было сделал вид, что не понял, но потом быстро, глянув мне в глаза, исправился, — меньше миллиона, ваше сиятельство, если вы об этом. Что, откровенно говоря, большой плюс! Ведь работа, работа-то какова, а? И ведь была, была у меня недостойная мысль, закрадывались мелочные сомнения, хотелось сэкономить, но я сумел задавить эти гнусные порывы в зародыше, сумел переступить через себя, и вышел в итоге у нас просто шедевр! Ну посмотрите на неё, посмотрите, ну, разве не стоит она своих денег? Нет, вы скажите мне это, скажите прямо в глаза, я покорнейше требую!

— Стоит, — признал я, глядя на скромно сияющую машину, — ещё как стоит. Спасибо тебе, Коннор, большое. Вот только не знаю, как я расплачиваться с тобой буду.

— Ах, вы об этом! — всплеснул руками он и дробно захихикал, — как приятно видеть именно эти душевные терзания, это просто бальзам на моё израненное сердце, чтобы особа столь высокого ранга так переживала о своих незначительных обязательствах перед простым лепреконом! И не переживайте вы так, ваше сиятельство, у меня же чуйка, чуйка, поймите это и смотрите в будущее с уверенностью! Вот как я это делаю! И потом, тот Лексус, про который вы мне говорили, он же всё ещё у вас? Потому что если всё с ним так, как вы рассказывали, то большую половину долга можно будет списать уже в ближайшее время!

— Да! — наконец-то вспомнил про него и я, а то ведь память странная штука, вроде и стоит он в гараже, и как будто нет его, ведь не ходил я туда с проверкой все эти дни, не заглядывал внутрь, не мостился на роскошные сиденья, не примерял под себя, да я вообще ничего про него не думал. — Тимофеич!

— Слушаю, княже! — выскочил откуда-то суровый и невыносимо строгий домовой.

— Ах, какая прелесть! — опередил меня Коннор и даже полез погладить Тимофеича, не в силах сдержать общее умиление, но тут же отскочил от него, как от лязгнувшего капкана, ведь именно так старшина и щёлкнул зубами.

— Я те дам прелесть! — хмуро пообещал домовой лепрекону, — я те руку по самое плечо откушу сейчас, понял? Рожа твоя заграничная!

— Ну-ка стоп! — прервал я их, хотя они продолжать и не планировали, Тимофеич смотрел только на меня, а вот Коннор почему-то сильно задумался, и было в его позе столько неуверенного предвкушения, зачем-то ведь он сюда ехал, на что-то он тут надеялся, видимо, и он только что получил зримое тому подтверждение, но я мог и ошибаться во всех этих позах и выражениях лиц, поэтому я лишь пожал плечами и отвернулся.

— Федька документы все на эту машину, — немного сбивчиво начал объяснять я Тимофеичу, — и всё, что внутри там было, кроме денег, спрятал куда-то по моей просьбе. В ведре большом, эмалированном, с крышкой, ещё голубоватое такое ведро было. Найти сможешь?

— Конечно! — кивнул мне Тимофеич, даже не покосившись на всё ещё задумчивого лепрекона, — пять минут, княже!

— Скажите, — осторожно подступил ко мне Коннор, стоило только старшине исчезнуть, — скажите, ваше сиятельство, а он, домовой этот ваш, он всегда такой был? Ну, не изменился ли он за время вашего знакомства?

— Ну, подрос немного, — не стал скрывать я, — борода погуще стала, костюм понаряднее, общей благообразности ещё прибавилось точно. Ну так ведь это дом у нас теперь такой, ты что, разве не чувствуешь ничего?

— Дом? — вопросительно посмотрел сначала на меня Коннор, потом перевёл взгляд на освещённую входную дверь, потом на тёмные и глухие, из фанеры, окна второго этажа, потом на крышу, потом огляделся вокруг всё более и более обалдевающим взглядом, а потом ноги у него подкосились, и он чуть не упал. — Место Силы! И я в его сердце без последствий для себя! А ведь это всепоглощающий, всё очищающий первородный огонь!

— Он самый, — подтвердил я, потом принял от Тимофеича ведро и, сняв крышку да проверив сначала, всё ли на месте, вручил его Коннору, — гараж сам откроешь?

— Да, — даже не посмотрев в ведро, лепрекон принял его и прижал к груди, — конечно. Не извольте беспокоиться. Сам, всё сам, помогать не надо.

— Ну, ты иди, — приободрил его я, — не бойся ничего. А мы пока с Тимофеичем в машине посидим, порадуемся.

— Хорошо, — немного заторможенно ответил Коннор, а потом осторожными шагами, не глядя на меня, двинулся в сторону гаража.

— Чего это с ним? — перевёл я вопросительный взгляд на старшину, — такой скромный стал, непривычно даже.

— Во-первых, обалдел, — начал просвещать меня Тимофеич, — потому как без тебя дом бы его сжёг на месте сразу же, как очевидное и несомненное зло. Во-вторых, думает он сейчас, как бы ему половчее на чужом хозяйстве в рай заехать, и в этом, княже, ты сомневаться даже не моги. Прикидывает он, как бы и ему откусить от свежей благодати, как приобщиться, как сильнее стать, я его, рожа он мохнатая и алчная, насквозь вижу.

— А, это, — понял я задумчивость лепрекона, — ну, это нормально. Ладно, пойдём, по двору прокатимся, похвастаюсь хоть немного, что ли.

И мы уселись в машину, причём Тимофеич снял обувь и, поставив её перед пассажирским креслом, залез на него с ногами, и даже проехались маленько туда-сюда, сначала осторожно, а потом с резким газом и торможением, и двигатель работал, как часы, и салон был непривычно роскошен, и фары пробивали глубокий вечер как два маленьких прожектора, и старшина нажимал кнопочки, выспрашивая у меня их предназначение, и мы улыбались друг другу, радостно и понимающе, а потом неожиданно ещё раз зазвонил телефон.

— Да! — и моя радость ухнула куда-то вниз, под ноги, потому что голос дяди Мити был тревожен и сбивчив, — говори!